Как животные пользуются орудиями. Жизнь животных Могут ли животные создавать орудия труда
Развитие способностей
Использование животными различных орудий может быть инстинктивным, результатом разумного мышления, а также зависеть от множества других факторов.
Птицы и млекопитающие с крупным мозном - приматы, дельфины, слоны, вороны - легко обучаются, подражая привычкам других особей своего вида. Подражение - кратчайший путь, ведущий к использованию животными орудий труда. Видя, что деятельность отдельной особи особенно результативна, ей начинают подражать другие животные. Приматы начинают пользоваться орудиями ещё будучи детёнышами, во время игр.
Если у животного не было опыта общения с различными предметами в детском возрасте, скорее всего, позже оно не будет их воспринимать как орудия. Некоторые птицы обучают своих птенцов вскрывать раковины малюсков.
Орудия труда
В природе идёт безжалостная борьба за выживание. В процессе эволюции части тела некоторых животных превратились в своеобразные орудия труда, помогающие им выжить. У редкой мадагаскарской руконожки (или айе-айе) на передних конечностях имеются необычайно тонкие средние пальцы, которыми животное извлекает из древесины насекомых и достаёт мякоть из кокосовых орехов.
Когда слон просто трётся о ствол дерева, чтобы почесать зудящую часть тела, он ещё не пользуется орудием. Однако учёные наблюдали слонов, которые отламывали ветки и использовали их для того, чтобы почесать зудящее место на теле. В этом случае мы уже смело можем говорить об использовании орудий.
Млекопитающие
Из всех млекопитающих лучше всего пользуются различными орудиями труда приматы. Форма большого пальца и развитый мозг позволяют им применять орудия в разных сферах.
Шимпанзе разгоняют ветками грязь с поверхности воды, чистят шерсть охапкой листьев, а из спрессованных листьев делают губку, с помощью которой извлекают воду из труднодоступных мест. Подобной губкой они собирают остатки мозга из черепа добычи. Шимпанзе исследуют гнёзда диких пчёл при помощи палок, а термитов и муравьев извлекают травинками. Детёныши перенимают полезные навыки у опытных животных, участь у них обрабатывать ветки для определённых целей. Калан также пользуется особыми орудиями труда.
Он охотится там, где другие морские млекопитающие уже собрали легкодоступный корм. Калан ловит маллюсков, раковины которых он научился открывать. В качестве наковальни животное пользуется поднятым со дна плоским камнем. Поднявшись на поверхность, калан переворачивается на спину и кладёт камень на грудь, приступая к разделке маллюсков и иглокожих.
Птицы
Птицы быстро перенимают повадки других животных, что не является отражением их ума, а скорее говорит о природном любопытстве. Орудиями пользуется несколько видов птиц. Некоторые из них пользуются необычными методами, которые являются наследственными. Например, солнечная цапля приманивает рыбу движением перьев по воде и даже бросает ей кусочки пищи. Подобное поведение даёт эффективный результат, поэтому оно передаётся из поколения в поколение. Солнечные цапли, обитающие вблизи часто посещаемых мест туристами, собирают остатки после пикников и бросают их рыбам.
Древесный дятловый вьюрок извлекает насекомых из под коры деревьев при помощи палочекили кактусовых колючек. Старые птицы обычно пользуются наиболее подходящими орудиями.
Голубую сойку в лабороторных условиях научили доставать корм даже при помощи клочков газеты. Этот навык у неё переняли сойки, выросшие в природных условиях.
Как шимпанзе пользуются орудиями труда
Шимпанзе по своей генетике близки человеку. Во время наблюдения растущих в неволе детёнышей шимпанзе люди могли сравнить, насколько развитие их способностей отличается от развития способностей у детей. Обезьяны ловко пользовались предметами повседневного обихода, такими, как горшки, чашки, столовые принадлежности, двери, ключи, мебель, книжки для раскрашивания и игральные карты. Сначала они учились этому даже быстрее, чем дети. Шимпанзе различали, какими предметами в каком случае необходимо пользоваться. Они раскладывали на подносах предметы, сортируя их по цвету, величине и форме. Это говорит об их развитом абстрактном мышлении. Кроме того, шимпанзе хорошо сравлялись с решением практических задач. Ученые провели серию экспериментов, поместив за решётку клетки банан, достать который обезьяна могла только воспользовавшись положенной в клетку палкой. Примечательно, что у испытуемых обезьян уже был опыт общения с палкой. В конкретных ситуациях обезяны прибегали к помощи палок разной дины. В самом сложном эксперименте животные должны были сами сделать длинную палку, соединив две короткие. Способностями к обучению обладают также крысы, кошки и даже голуби. Но только приматы могут правильно пользоваться нужными орудиями труда и подходить к решению задач творчески. Уникальными способностями обладают дельфины, которые так же, как шимпанзе и гориллы, узнают своё отражение в зеркале.
Знаешь ли ты, что...
Стервятник разбивает яйцо, держа его в клюве и ударяя о камни. На крупные страусиные яйца он бросает камни сверху. Такое поведение характерно для всех африканских стервятников: птицы учились этому друг у друга.
Осьминог - очень умное животное. Своё жилище-башню, сложенное из камней, он закрывает большим камнем. Здесь он не только прячется от врагов, но и выглядывает из под крышки в поисках добычи.
-
В 1963 году после многолетних наблюдений за дикими шимпанзе Джейн Гудолл опубликовала работу об использовании обезьянами различных орудий труда. До этого научный мир считал, что умение использовать инструменты и тем более изготавливать их, это черта, которая присуща исключительно человеку.
Если более внимательно посмотреть на животный мир, то становится ясно – трудятся абсолютно все и очень многие используют в своей жизни самые разнообразные инструменты. Джейн привела первые документированные примеры, что дикие животные не просто используют предметы в качестве орудия, но также изменяют их в соответствии со своими нуждами.
Обезьяны
Рабочие навыки обезьян можно перечислять бесконечно. Они используют очень много инструментов: от простых полок, до производства сложных орудий. Острые копья многие виды применяют для охоты, гориллы научились измерять глубину водоема посохом, а капуцины отбивают части от куска кремния, изготавливая ножи. Шерсть многие приматы чистят охапками сухих листьев, а листья в спрессованном виде используются как губки, если нужно выбрать воду из ямок.
Вороны
Вороны заняли почетное второе место после приматов по сообразительности и уму. Их арсенал находчивых трюков широк и разнообразен. Они используют ветки для добычи насекомых из бревен и сбрасывают грецкие орехи с высоты на твердую поверхность, чтобы разбить скорлупу.
Стервятники
Большие птицы очень любят лакомиться страусиными яйцами, но разбить толстую скорлупу очень сложно даже их мощным клювом, поэтому стервятники используют камень, который сбрасывают на лакомство.
Вьюрок
Галапагосский дятловый вьюрок, чтобы достать вкусных насекомых из маленьких отверстий в коре находит палку подходящего размера и держа ее в клюве выковыривает обед.
Квак
Находчивости пернатых рыбаков можно позавидовать. Они не любят долго ждать пока какая-нибудь рыбка приблизится к поверхности воды. Птицы бросают в водоем приманку (крошки хлеба или другие остатки продуктов), которая привлекает рыбу и вскоре будущий обед клюет на наживку.
Медведи
Медведи ловко балансируют на задних ногах, что позволяет им полноценно использовать свободные передние лапы и держать орудия труда. Лесные косолапые используют палки для сбивания плодов с деревьев, а белые медведи иногда берут в лапы камни и глыбы льда для убийства ластоногих.
Выдры
Морские выдры очень любят устрицы, но даже их сильные челюсти не всегда могут справиться с крепкой раковиной, поэтому создание носит в складке на животе камушек, которым ловко открывает добычу или находит глыбу на дне.
Использование орудий в своей жизнедеятельности считалось привилегией человека. Оказалось, что это не так. Животные тоже могут использовать всевозможные готовые предметы окружающей среды и могут изготовлять орудия сами.
Дятловый вьюрок, добравшись до хода насекомого, летит на поиски кактусовой колючки. Вооружившись, он берет колючку за один конец и засовывает её в отверстие, пытаясь выгнать из убежища насекомое. Если же оно «упрямится» и не желает вылезать, вьюрок накалывает его на острие колючки и затем уже вытаскивает свое лакомство.
Бывают случаи, когда хищным птицам, для того чтобы справиться с жертвой, бывает недостаточно их мощных орудий - клюва и когтей. И тогда на помощь приходят подручные средства. Стервятникам только с помощью камней удается разбить крепкие страусиные яйца. Птица берет камень в клюв и очень метко бросает его в яйцо. Так может повторяться несколько раз, до тех пор, пока яйцо не треснет и из него не потечет обильное питательное содержимое.
морская выдра или калан - для того чтобы одолеть створки моллюска или колючки ежа, использует камень. Он ныряет и достает со дна плоский камень размером с кулак. Затем поворачивается на спину, кладет камень себе на грудь и, крепко зажав ракушку в лапках, сильно бьет ее об импровизированную наковальню. Понравившийся камень носит с собой под мышкой.
Шимпанзе с помощью крепкой палки проделывает отверстие в термитнике, отрывает тонкий стебель травы, смачивает его слюной и просовывает в проделанное отверстие. К мокрой травинке налипают бросившиеся на заделку дыры термиты, которых шимпанзе аккуратно достает с помощью травинки и препровождает в рот.
Если же орудие лова по какой-то причине не подходит, шимпанзе его подправляет. Так, если на ветке имеются боковые побеги, обезьяна удаляет их. Если же это стебель травы и он загибается, то она отгрызает кончик зубами. Для усиления некоторых своих действий шимпанзе используют камни.
Дельфины разрывали губки и оборачивали кусочками носы, очевидно, для того, чтоб избежать царапин во время охоты на морском дне
Муравьи и осы, обрезая листья, используют их в качестве емкостей для транспортировки еды и воды. А одиночные осы разбивают комки земли при помощи маленьких камешков
Прежде всего, важно подчеркнуть, что орудием, может быть любой предмет, применяемый животным для решения определенной задачи в конкретной ситуации. Орудие труда же непременно должно специально изготавливаться для определенных трудовых операций и предполагает знание о будущем его применении. Они изготовляются впрок еще до того, как возникнет возможность или необходимость их применения. Сама по себе такая деятельность биологически бессмысленна и даже вредна (трата времени и энергии «впустую») и может оправдаться лишь предвидением возникновения таких ситуаций, в которых без орудий труда не обойтись.
Это значит, что изготовление орудий труда предполагает предвидение возможных причинно-следственных отношений в будущем, а вместе с тем, как показала Ладыгина-Котс, шимпанзе неспособен постичь такие отношения даже при подготовке орудия к непосредственному его применению в ходе решения задачи.
С этим связано и то важное обстоятельство, что при орудийных действиях обезьян за орудием совершенно не закрепляется его «рабочее» значение. Вне конкретной ситуации решения задачи, например до и после эксперимента, предмет, служивший орудием, теряет для обезьяны всякое функциональное значение, и она относится к нему точно так же, как и к любому другому «бесполезному» предмету. Произведенная обезьяной с помощью орудия операция не фиксируется за ним, и вне его непосредственного применения обезьяна относится к нему безразлично, а потому и не хранит его постоянно в качестве орудия. В противоположность этому не только человек хранит изготовленные им орудия, но и в самих орудиях хранятся осуществляемые человеком способы воздействия на объекты природы.Более того, даже при индивидуальном изготовлении орудия имеет место изготовление общественного предмета, ибо этот предмет имеет особый способ употребления, который общественно выработан в процессе коллективного труда и который закреплен за ним. Каждое орудие человека является материальным воплощением определенной общественно выработанной трудовой операции.
Таким образом, с возникновением труда связано коренное изменение всего поведения: из общей деятельности, направленной на непосредственное удовлетворение потребности, выделяется специальное действие, не направляемое непосредственным биологическим мотивом и получающее свой смысл лишь при дальнейшем использовании его результатов. В этом заключается одно из важнейших изменений общей структуры поведения, знаменующих переход от естественной истории мира животных к общественной истории человечества. По мере дальнейшего развития общественных отношений и форм производства такие действия, не направляемые непосредственно биологическими мотивами, занимают в деятельности человека все большее и большее место и наконец приобретают решающее значение для всего его поведения.Подлинное изготовление орудий труда предполагает воздействие на предмет не непосредственно эффекторными органами (зубами, руками), а другим предметом, т. е. обработка изготовляемого орудия труда должна производиться другим орудием (например, камнем). Находки именно таких продуктов деятельности (отщепи, зубила) служат для антропологов истинными свидетельствами наличия у наших предков трудовой деятельности.
Самые различные животные используют орудия в разнообразных ситуациях, в частности для добывания пищи и для защиты Элкок дает превосходный обзор использования орудий, связанного с питанием, и предлагает следующее определение: «Использование орудий состоит в манипуляциях с каким-либо неодушвленным предметом, созданным вне собственного организма животного и повышающим эффективность его действий, направленных на изменение положения или формы какого-либо другого предмета». Если принять это определение, то такие формы поведения, как взаимодействия между особями и ловля добычи с помощью паутины, нельзя считать использованием орудий.
Примеров использования животными орудий можно привести великое множество. Мы уже говорили о применении морскими выдрами камней для вскрытия раковин моллюсков и об использовании шимпанзе деревянных палочек для чистки зубов друг другу. Рыбы-брызгуны направляют струйки воды на находящуюся на суше жертву, с тем чтобы сбросить ее в воду, где ее можно будет изловить. Разные виды птиц используют прутики или колючки кактусов для извлечения насекомых из коры или других недоступных мест. Сообщалось о том, что некоторые птицы разбивают яйца других птиц, сбрасывая на них камни, а затем выедают содержимое.
Ван Лавик-Гудолл описывает у шимпанзе два интересных примера изготовления орудий (обработка предметов, которые затем используются в качестве орудий). В одном случае ветви или стебли растений сначала очищаются от боковых веточек и вводятся в гнезда термитов; прилипших к такому прутику термитов обезьяна поедает. В другом случае шимпанзе пережевывают листья, сжимают их в комки и используют в качестве губки, добывая из древесных дупел питьевую воду.
Ясно, что формы поведения, связанные с использованием орудий, возникали независимо много раз и что они часто представляют собой лишь незначительные модификации в существующем репертуаре поведенческих актов соответствующих животных.
Томас Броер (Thomas Breuer) и его коллеги из Общества сохранения дикой природы (Wildlife Conservation Society) наблюдали за дикими гориллами в национальном парке Конго (Nouabalé-Ndoki National Park) и впервые зафиксировали факт использования этими приматами инструмента, никак не связанного с пищей.
На глазах исследователей самка гориллы по кличке Лея (Leah) пробиралась через созданный слонами заболоченный водоём. Обезьяна зашла в воду по пояс, потом вернулась на берег и нашла длинную палку.
Этим инструментом Лея стала проверять глубину - тыкать палкой перед собой, нащупывая ею дно. Пройдя таким образом приблизительно 10 метров, горилла вернулась на сушу к своему детёнышу.
Большинство примеров использования инструментов крупными приматами, так или иначе, связано с пищей. В неволе гориллы бросают объекты и используют палки, чтобы извлечь что-нибудь съедобное из труднодоступных мест, но в дикой природе горилл с инструментами до сих пор никто не замечал. Не говоря уже о применении их с целью, вроде определения глубины.
Вороны демонстрируют одну из самых сообразительность в мире животных. В арсенал их находчивых трюков входят манипуляции с палками и ветками, чтобы достать насекомых из бревен, сбрасывание грецких орехов перед движущимися машинами, чтоб расколоть скорлупу, и даже использование бумажной макулатуры в качестве грабель или губки. Был зафиксирован случай, когда 2-3 вороны играли плотно скрученным кусочком бумаги в футбол на одной из крыш.
Слоны обладают отличительной способностью использовать инструменты при помощи своих гибких хоботов. Они чешут спину палками, обмахиваются листьями, отгоняя таким образом мух, жуют кору, чтобы сделать ее достаточно пористой для впитывания питьевой воды.
Около года назад группа ученых под руководством Эрика Паттерсона из университета Джорджтауна в Вашингтоне (США) обнаружила, что бутылконосые дельфины (Tursiops truncatus aduncus), живущие в заливе Шарк в Западной Австралии, используют для охоты на придонную рыбу орудия.
Голодные дельфины срывали морские губки, которыми изобилует дно залива, и "надевали" их на заостренную часть морды. После этого они ворошили придонный слой отложений и вспугивали окуней. Эти рыбы плавают достаточно медленно и зарываются в ил, отплыв на безопасное расстояние. Губки служат для дельфинов "перчаткой", которая защищает их от ранений.
В новой статье группа Паттерсона приводит итоги 22-летних наблюдений за сообществами дельфинов в заливе Шарк, согласно которым владение навыком использования губки оказывается важным для социальных отношений внутри них.
"Тенденция к общению со сходными по признаку использования орудий особями стала очевидна по результатам анализа... (В частности), самки-"губочницы" предпочитают скорее с "губочниками" нежели с не-"губочниками", как люди, которые также предпочитают иметь дело с людьми своей субкультуры", - говорится в статье.
По мнению ученых, это вновь показывает, что использование губок в качестве орудия является культурным навыком.
Осьминоги считаются самыми умными беспозвоночными на планете, и они часто импровизируют с орудиями труда. Этот осьминог на фото носит с собой две половинки ракушки и в случае опасности закрывает их и, таким образом, прячется. А другой вид осьминога отрывает щупальца медуз и размахивает ими как оружием во время нападения.
Орудия животных и орудия труда человека
Не вдаваясь в ход развития самой трудовой деятельности, отметим лишь еще несколько существенных моментов в дополнение к тому, что уже говорилось об орудийной деятельности обезьян.
Прежде всего, важно подчеркнуть, что орудием, как мы видели, может быть любой предмет, применяемый животным для решения определенной задачи в конкретной ситуации. Орудие труда же непременно должно специально изготавливаться для определенных трудовых операций и предполагает знание о будущем его применении. Они изготовляются впрок еще до того, как возникнет возможность или необходимость их применения. Сама по себе такая деятельность биологически бессмысленна и даже вредна (трата времени и энергии «впустую») и может оправдаться лишь предвидением возникновения таких ситуаций, в которых без орудий труда не обойтись.
Это значит, что изготовление орудий труда предполагает предвидение возможных причинно-следственных отношений в будущем, а вместе с тем, как показала Ладыгина-Котс, шимпанзе неспособен постичь такие отношения даже при подготовке орудия к непосредственному его применению в ходе решения задачи.
С этим связано и то важное обстоятельство, что при орудийных действиях обезьян за орудием совершенно не закрепляется его «рабочее» значение. Вне конкретной ситуации решения задачи, например до и после эксперимента, предмет, служивший орудием, теряет для обезьяны всякое функциональное значение, и она относится к нему точно так же, как и к любому другому «бесполезному» предмету. Произведенная обезьяной с помощью орудия операция не фиксируется за ним, и вне его непосредственного применения обезьяна относится к нему безразлично, а потому и не хранит его постоянно в качестве орудия. В противоположность этому не только человек хранит изготовленные им орудия, но и в самих орудиях хранятся осуществляемые человеком способы воздействия на объекты природы.
Более того, даже при индивидуальном изготовлении орудия имеет место изготовление общественного предмета, ибо этот предмет имеет особый способ употребления, который общественно выработан в процессе коллективного труда и который закреплен за ним. Каждое орудие человека является материальным воплощением определенной общественно выработанной трудовой операции.
Таким образом, с возникновением труда связано коренное изменение всего поведения: из общей деятельности, направленной на непосредственное удовлетворение потребности, выделяется специальное действие, не направляемое непосредственным биологическим мотивом и получающее свой смысл лишь при дальнейшем использовании его результатов. В этом заключается одно из важнейших изменений общей структуры поведения, знаменующих переход от естественной истории мира животных к общественной истории человечества. По мере дальнейшего развития общественных отношений и форм производства такие действия, не направляемые непосредственно биологическими мотивами, занимают в деятельности человека все большее и большее место и наконец приобретают решающее значение для всего его поведения.
Подлинное изготовление орудий труда предполагает воздействие на предмет не непосредственно эффекторными органами (зубами, руками), а другим предметом, т.е. обработка изготовляемого орудия труда должна производиться другим орудием (например, камнем). Находки именно таких продуктов деятельности (отщепи, зубила) служат для антропологов истинными свидетельствами наличия у наших предков трудовой деятельности.
Вместе с тем, по данным Фабри, при манипулировании биологически «нейтральными» предметами (а только такие могли стать орудиями труда) обезьяны хотя и воздействуют подчас одним предметом на другой (рис. 24), однако обращают при этом внимание на изменения, происходящие с объектом непосредственного воздействия, т.е. с «орудием», но не на изменения, происходящие с «обрабатываемым» («вторым») объектом, который служит не больше чем субстратом, «фоном». В этом отношении обезьяны ничем не отличаются от других животных. Напрашивается вывод, что эти предметные действия обезьян по своей сущности прямо противоположны орудийной трудовой деятельности человека, при которой, естественно, важны не столь сопровождающие ее изменения самого орудия труда, сколько изменения предмета труда (гомолога «второго объекта»). Очевидно, только в определенных экспериментальных условиях возможно переключение внимания обезьян на «второй объект».
Однако изготовление орудия труда (например, обтесывание одного камня с помощью другого) требует формирования таких специфических приемов воздействия на «второй объект», таких операций, которые привели бы к совершенно особым изменениям этого объекта, благодаря которым только он и превратится в орудие труда. Наглядный пример тому – изготовление древнейшего орудия труда первобытного человека (каменного ручного рубила, рис. 50), где усилия должны были направляться на создание заостренного конца, т.е. собственно рабочей части орудия, и широкого, закругленного верха (нуклеуса, ядрища), приспособленного к прочному удерживанию орудия в руке. Именно на таких операциях выросло человеческое сознание.
Совершенно естественно, что от создания первых орудий труда типа ручного рубила шелльской эпохи, а тем более примитивного орудия (отщепов) синантропа из дошелльской эпохи пролегал еще длинный путь до выделки разнообразных совершенных орудий труда человека современного типа (неоантропа) (рис. 51). Даже на начальном этапе развития материальной культуры неоантропа, например, кроманьонского человека, отмечается огромное разнообразие типов орудий, в том числе впервые появляются составные орудия: наконечники дротиков, кремневые вкладыши, а также иглы, копьеметалки и др. Особенно обращает на себя внимание обилие инструментов для выделки орудий. Позже появляются и такие каменные орудия, как топор или мотыга.
Рис.50. Кремневое ручное Рис. 51. Орудия позднего палеолита
рубило шелльской эпохи
Материальная культура и биологические закономерности
Знаменательно, что наряду с мощным прогрессом в развитии материальной культуры, а соответственно и психической деятельности, с начала эпохи позднего палеолита резко затормозилось биологическое развитие человека: физический тип человека приобретает очень большую устойчивость своих видовых признаков. Но у древнейших и у древних людей соотношение было обратным: при чрезвычайно интенсивной биологической эволюции, выражавшейся в большой изменчивости морфологических признаков, техника выделывания орудий труда развивалась чрезвычайно медленно.
Исходя из этого известный советский антрополог Я.Я. Рогинский выдвинул теорию «двух поворотных пунктов» в человеческой эволюции (применяется также формулировка «единый скачок с двумя поворотами»). По этой теории новые, социально-исторические закономерности появлялись у древнейших людей вместе с зарождением трудовой деятельности (первый поворот). Однако наравне с ними на протяжении большого периода продолжали действовать унаследованные от животного предка биологические закономерности. Постепенное накопление нового качества привело на завершающем этапе этого развития к крутому (второму) повороту, который состоял в том, что эти новые, социальные закономерности стали играть определяющую роль в жизни и дальнейшем развитии людей. Этот поворот в истории человечества и ознаменовался появлением человека современного типа – неоантропа. Рогинский говорит по этому поводу о снятии видообразующей роли естественного отбора и победе социальных закономерностей.
Итак, с появлением в позднем палеолите неоантропа биологические закономерности окончательно теряют свое ведущее значение и уступают свое место общественным. Рогинский подчеркивает, что только с появлением неоантропа социальные закономерности приобретают действительно господствующее значение в жизни человеческих коллективов.
Этой концепции соответствует представление о том, что первые трудовые действия должны были выполняться еще в старой (животной) форме, представленной, по Фабри, сочетанием «компенсаторного манипулирования» с обогащенной им же орудийной деятельностью. Лишь впоследствии новое содержание предметной деятельности (труд) приобрело и новую форму в виде специфически человеческих трудовых движений, не свойственных животным. Таким образом, на первых порах большому влиянию биологических закономерностей, унаследованных от животных предков человека, соответствовала внешне несложная и однообразная предметная деятельность первых людей. А это как бы маскировало свершение величайшего события – возникновения труда и вместе с ним самого человека.
Проблема зарождения общественных отношений и членораздельной речи
Групповое поведение обезьян и зарождение общественных отношений
Общественные отношения зародились в недрах первых форм трудовой деятельности. Труд с самого начала был коллективным, общественным. Это вытекало уже из того, что люди с момента своего появления на земле всегда жили коллективами, а обезьяны – предки человека – более или менее крупными стадами (или семьями). Таким образом, биологические предпосылки общественной жизни человека следует искать в стадности ископаемых высших приматов, точнее, в их предметной деятельности, выполняемой в условиях стадной жизни.
С другой стороны, труд определял с самого начала качественное своеобразие объединений первых людей. Это качественное отличие коренится в том, что даже наиболее сложная орудийная деятельность животных никогда не имеет характера общественного процесса и не определяет собой отношений между членами сообщества, что даже у животных с наиболее развитой психикой структура сообщества никогда не формируется на основе орудийной деятельности, не зависит от нее, а тем более не опосредуется ею.
Обо всем этом необходимо помнить при выявлении биологических предпосылок зарождения человеческого общества. Глубоко ошибочными являются предпринимаемые нередко попытки непосредственно вывести закономерности общественной жизни людей из закономерностей группового поведения животных. Человеческое общество не просто продолжение или усложнение сообщества наших животных предков, и социальные закономерности не сводимы к этологическим закономерностям жизни обезьяньего стада. Общественные отношения людей возникли, наоборот, в результате ломки этих закономерностей, в результате коренного изменения самой сущности стадной жизни зарождающейся трудовой деятельностью.
В поисках биологических предпосылок общественной жизни Войтонис обратился к стадной жизни низших обезьян с целью выявить те условия, в которых «появившееся у отдельных особей индивидуальное пользование орудием могло стать общественным, могло повлиять на перестройку и развитие взаимоотношений, могло найти в этих взаимоотношениях мощный фактор, стимулировавший само применение орудия».* Войтонис и Тих провели в этом направлении многочисленные исследования по выявлению особенностей структуры стада и стадного поведения у обезьян.
* Войтонис Н.Ю. Предыстория интеллекта. С. 192.
Тих придает особое значение возникновению у обезьян новой, самостоятельной и весьма мощной потребности в общении с себе подобными. Эта новая потребность, по Тих, зародилась еще на низшем уровне эволюции приматов и достигла своего расцвета у ныне живущих павианов, а также у живущих семьями человекообразных обезьян. У животных предков человека прогрессивное развитие стадности также проявилось в формировании прочных внутристадных отношений, которые оказались, в частности, особенно полезными при совместной охоте с помощью естественных орудий. Тих считает, что именно эта деятельность привела к необходимости обработки орудий охоты, а затем и к выделке примитивных каменных орудий для изготовления разнообразных охотничьих орудий.
Большое значение придает Тих и тому обстоятельству, что у непосредственных предков человека подростки должны были, очевидно, усваивать традиции и умения, сформировавшиеся у предшествующих поколений, перенимать опыт старших членов сообщества, а последние, особенно самцы, должны были проявить не только взаимную терпимость, но и умение сотрудничать, согласовывать свои действия. Всего этого требовала сложность совместной охоты с применением различных предметов (камней, палок) в качестве орудий охоты. Одновременно на этом этапе впервые в эволюции приматов возникли условия, когда появилась необходимость в обозначении предметов и без этого нельзя было обеспечить согласованность действий членов стада при совместной охоте.
Демонстрационное моделирование
Большой интерес представляет для понимания зарождения человеческих форм общения описанное Фабри «демонстрационное манипулирование» у обезьян.
У ряда млекопитающих описаны случаи, когда одни животные наблюдают за манипуляционными действиями других животных. Так, медведи нередко наблюдают за индивидуальными манипуляционными играми своих сородичей, а иногда и других животных, например выдр и бобров. Однако наиболее типично это для обезьян, которые не только пассивно наблюдают за манипуляциями другой особи, но и очень оживленно реагируют на них. Нередко случается, что одна обезьяна «провокационно» манипулирует на виду у других. Помимо демонстрационного показа объекта манипулирования и производимых с ним действий такая обезьяна часто «дразнит» другую и тем, что придвигает предмет к ней, но немедленно отдергивает его назад и с шумом «нападает» на нее, как только та протягивает к нему руку. Как правило, это повторяется много раз подряд. Такое «поддразнивание» предметом служит нередко приглашением к совместной игре и соответствует аналогичному «провокационному» поведению псовых и других млекопитающих в «трофейных» играх (см. ч. II, гл. 4), когда «заигрывание» осуществляется «вызывающим» показом игрового объекта.
В других же случаях «нарочитый» показ объекта манипулирования приводит у обезьян к несколько иной ситуации: одна особь подчеркнуто манипулирует предметом на виду у внимательно наблюдающих за ее действиями членов стада, а агрессивные проявления со стороны «актера», встречающиеся при обычном «поддразнивании», подавляются «зрителями» путем особых «примирительных» движений и поз. «Актер» же проявляет признаки «импонирования», свойственные истинному демонстрационному поведению. Такое «демонстрационное манипулирование» встречается преимущественно у взрослых обезьян, но не у детенышей.
Результатом демонстрационного манипулирования могут быть подражательные действия «зрителей», но не обязательно. Это зависит от того, насколько действия «актера» стимулировали остальных обезьян. Однако объект манипулирования всегда выступает как некий посредник в общении между «актером» и «зрителями».
При демонстрационном манипулировании «зрители» могут ознакомиться со свойствами и структурой предмета, которым манипулирует «актер», даже не прикасаясь к объекту. Такое ознакомление совершается опосредованно: происходит усвоение чужого опыта на расстоянии путем «созерцания» чужих действий.
Очевидно, демонстрационное манипулирование имеет прямое отношение к формированию «традиций» у обезьян, обстоятельно описанное рядом японских исследователей. Подобные традиции образуются в пределах замкнутой популяции и охватывают всех ее членов. Так, например, в популяции японских макаков, живших на небольшом острове, было обнаружено постепенное, но затем всеобщее изменение пищевого поведения, что выражалось в освоении новых видов пищи и изобретении новых форм ее предварительной обработки. По опубликованным данным напрашивается вывод, что это происходило на основе опосредованных игр детенышей, а затем демонстрационного манипулирования и подражательных действий обезьян.
Демонстрационное манипулирование обнаруживает все признаки демонстрационного поведения (см. ч. I, гл. 2), но при этом играет и существенную познавательную роль. Таким образом, в демонстрационном манипулировании сочетаются коммуникативные и познавательные аспекты активности: «зрители» получают информацию не только о манипулирующей особи («актере»), в действиях которого содержатся элементы «импонирования», но и (дистантно) о свойствах и структуре объекта манипулирования.
Демонстрационное манипулирование служило, по Фабри, в свое время, очевидно, источником становления чисто человеческих форм общения, так как последние зародились вместе с трудовой деятельностью, предшественником и биологической основой которой и являлось манипулирование предметами у обезьян. Вместе с тем именно демонстрационное манипулирование создает наилучшие условия для совместной коммуникативно-познавательной деятельности, при которой основное внимание членов сообщества обращено на предметные действия манипулирующей особи.
Язык животных и членораздельная речь
У современных обезьян средства общения, коммуникации отличаются не только своим многообразием, но и выраженной адресованностью, побуждающей функцией, направленной на изменение поведения членов стада. Тих отмечает также большую выразительность средств общения обезьян и их сходство с эмоциональными средствами коммуникации у человека. Однако в отличие от человека, как считает Тих, коммуникативные средства обезьян – как звуки, так и телодвижения – лишены семантической функции и поэтому не служат орудием мышления.
В последние годы коммуникационные возможности обезьян, прежде всего человекообразных, изучались особенно интенсивно, но не всегда адекватными методами. Можно, например, ссылаться на эксперименты американского ученого Д. Премака, пытавшегося с помощью системы оптических сигналов научить шимпанзе человеческому языку. По этой системе у обезьяны вырабатывались ассоциации между отдельными предметами (кусками пластика) и пищей, причем применялась методика «выбора на образец», введенная в практику зоопсихологических исследований еще в 10-х годах нашего века Ладыгиной-Котс: чтобы получить лакомство, обезьяна должна выбрать среди разных предметов (в данном случае разнообразных кусков пластика) и дать экспериментатору тот, который ей перед этим показывался. Таким же образом вырабатывались реакции на категории объектов и формировались обобщенные зрительные образы, представления подобно тем, с которыми мы уже познакомились при рассмотрении поведения позвоночных и даже пчел, но, понятно, у шимпанзе они были более сложными. Это были представления типа «большее» и «меньшее», «одинаковое» и «различное» и сопоставления типа «на», «сперва», «потом», «и» и др., на что животные, стоящие ниже антропоидов, вероятно, неспособны.
Эти опыты, как и аналогичные эксперименты других исследователей, безусловно, очень эффектно показывают исключительные способности человекообразных обезьян к «символическим» действиям и обобщениям, большие их возможности общения с человеком и, конечно, особенно мощное развитие их интеллекта – все это, правда, в условиях особенно интенсивных обучающих воздействий со стороны человека («развивающего обучения», по Ладыгиной-Котс).
Вместе с тем эти эксперименты, вопреки замыслам их авторов, никоим образом не доказывают наличия у антропоидов языка с такой же структурой, как у человека, хотя бы уже потому, что шимпанзе «навязали» подобие человеческого языка вместо того, чтобы установить с животным коммуникацию с помощью его собственных естественных средств общения. Ясно, что если судить по придуманному Премаком «пластиковому» языку как об эквиваленте подлинного обезьяньего языка, это неизбежно приведет к артефактам. Такой путь в самом принципе своем бесперспективен и не может привести к пониманию сущности языка животного, ибо данные эксперименты дали лишь феноменологическую картину искусственного коммуникационного поведения, внешне напоминающего оперирование языковыми структурами у человека. У обезьян была выработана только лишь (правда, весьма сложная) система общения с человеком в дополнение к тому множеству систем общения человека с животным, которые он создал еще начиная со времен одомашнивания диких животных.
Итак, несмотря на подчас поразительное умение шимпанзе пользоваться оптическими символическими средствами при общении с человеком и в частности употреблять их в качестве сигналов своих потребностей, было бы ошибкой толковать результаты подобных опытов как доказательства якобы принципиального тождества языка обезьян и языка человека или вывести из них непосредственные указания на происхождение человеческих форм коммуникации. Неправомерность таких выводов вытекает из неадекватного истолкования результатов этих экспериментов, при котором из искусственно сформированного экспериментатором поведения обезьян выводятся заключения о закономерностях их естественного коммуникационного поведения.
Что же касается языковых возможностей обезьян, то принципиальная невозможность обучения обезьян членораздельному языку была неоднократно доказана, в том числе и в последние годы, равно как была показана несостоятельность лингвистических выводов Премака и других авторов упомянутых экспериментов. Конечно, вопрос о семантической функции языка животных еще во многом не ясен, но нет сомнений в том, что ни у одного животного, включая и человекообразных обезьян, нет понятийного мышления. Как уже подчеркивалось, среди коммуникативных средств животных немало «символических» компонентов (звуков, поз, телодвижений и пр.), но нет абстрактных понятий, нет слов, членораздельной речи, нет кодов, обозначающих предметные компоненты среды, их качества или отношения между ними вне конкретной ситуации. Такой в корне отличный от животного способ общения мог появиться лишь при переходе с биологической на социальную плоскость развития. Одновременно, как указывал Энгельс, членораздельная речь и труд являлись главными факторами антропогенеза.
Нет ничего удивительного в том, что и язык животных характеризуется обобщенной условностью передаваемых сигналов. Это является основой любой системы коммуникации, а при переходе к социальной форме общения у первых людей это послужило биологической предпосылкой зарождения членораздельной речи в ходе их совместной трудовой деятельности. При этом только зарождающиеся общественно-трудовые отношения могли реализовать эту предпосылку, и есть много оснований думать, что первые элементы человеческой речи относились именно к этим отношениям, обозначали информацию о предметах, включенных в совместную трудовую деятельность.
В этом состоит принципиальное отличие от языка животных, который информирует прежде всего (хотя не исключительно) о внутреннем состоянии индивидуума. Как уже отмечалось, коммуникативная функция языка состоит в сплочении сообщества, индивидуальном опознавании, сигнализации о местонахождении (например, птенца или «хозяина» индивидуального участка), привлечении полового партнера, сигнализации об опасности, импонированни или запугивании и т.д. Все эти функции всецело остаются в рамках чисто биологических закономерностей.
Другое важное отличие языка животных от человеческой речи состоит в том, что язык животных всегда представляет собой «закрытую», генетически фиксированную систему, состоящую из определенного для каждого вида ограниченного количества сигналов, в то время как членораздельная речь человека является «открытой» системой, которая постоянно обогащается новыми элементами путем создания новых комбинаций из составляющих ее акустических компонентов. Поэтому человеку приходится в ходе его индивидуального развития выучить кодовые значения языка, научиться понимать и произносить их.