Колдовство в средние века подлинная история магии. Арон Гуревич
Арон Яковлевич Гуревич (1924-2006) — советский и российский историк-медиевист, культуролог, литературовед. Доктор исторических наук (1962), профессор (1963). Лауреат Государственной премии Российской Федерации в области науки (1993). Ниже размещен текст статьи А.Я. Гуревича "Ведьма" из книги: Словарь средневековой культуры / Под ред. А.Я.Гуревича. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2003.ВЕДЬМА
Как и во многих других традиционных обществах, вера в существование ведьм в средневековой Европе была неотъемлемым компонентом народной культуры. Люди верили в то, что существуют женщины и мужчины, обладающие магической способностью совершать действия, которые могут причинить вред окружающим; вызвать смерть или болезнь, нанести ущерб посевам, скоту и имуществу. Подобные поверья были распространены в Европе как в языческие, так и в христианские времена. Древние германцы и скандинавы видели в некоторых женщинах прорицательниц и провидиц, обладающих сверхъестественной силой. Их остерегались и вместе с тем нередко прибегали к их помощи. Однако содействие колдуньи считалось предосудительным. Герой одной саги получает совет обратиться к колдунье для того, чтобы преуспеть в своем деле; отвергая этот совет, он заявляет: «Я не хочу, чтобы будущая сага обо мне была испорчена».
Тем не менее, если верить памятникам древнескандинавской литературы, к магии прибегали и знатные люди, и скальды, и простолюдины. Христианское духовенство учило, что единственный источник сверхъестественных явлений — Бог, и лишь на его милость и вмешательство могут рассчитывать верующие. Чудо было оправдано лишь в той мере, в какой его творили святые, ибо они действовали, повинуясь воле божьей. Веру же в ведьм и эффективность их колдовства церковь раннего средневековья истолковывала как дьявольское внушение (Canon episcopi, X в., в XII в. включенный в «Декрет Грациана»). Тем не менее поверья, связанные с ведьмами (striga, Holda, Diana), упорно сохранялись в народе. Люди верили в то, что ведьмы способны принимать облик животных и других существ, летать по ночам и собираться в определенных местах на свои колдовские сборища.
К.Гинзбург полагает, что в основе рассказов о ведьмах, их ночных полетах и шабашах лежала древняя мифология, в которой культ мертвых объединялся с культом плодородия; ученый находит указания на пережитки этих поверий по всей Европе и связывает их с палеоазиатскими истоками, в частности с шаманизмом. Эти мифы владели сознанием части сельского населения. Напротив, М. Меррей (вслед за Дж. Фрезером), доверяя признаниям, исторгнутым судьями у обвиненных в колдовстве женщин, отстаивала тезис о реальности тайных союзов, в которые якобы объединялись ведьмы, поклонявшиеся «рогатому богу»; эта точка зрения отвергнута современной наукой. Не пользуется ныне поддержкой и идея Ж. Мишле о том, что ведьма была живым воплощением протеста средневековых женщин против тирании мужчин.
Знахарство, связанное с магическим использованием сил и явлений природы, было существенной и неотъемлемой стороной жизни аграрного общества. Между доброй знахаркой, способной лечить травами и другими снадобьями, заклинаниями и заговорами, и злой колдуньей, которая могла накликать несчастье и «навести порчу», не было четкой разграничительной линии, и первая легко могла быть превращена в сознании окружающих во вторую. Наряду с верой в существование ведьм, способных причинять вред, имела хождение вера в добрых колдуний и колдунов, которые время от времени вступают в борьбу со злокозненными ведьмами, защищая урожай, здоровье и имущество людей. Таковы, например, фриульские benandanti (букв, «благоидущие»), попавшие в кон. XVI — нач. XVII вв. в поле зрения инквизиции.
На протяжении всего средневековья церковь стремилась противодействовать языческим «суевериям», которые выражались в магических действиях и формулах и, с ее точки зрения, противопоставляли волю отдельного человека божественному провидению. Тем не менее в раннее средневековье духовенство, осуждая подобную практику, отрицало существование ведьм и выступало против тех крестьян, которые время от времени устраивали над ними расправы. Обрисованная выше картина в основных своих чертах едва ли содержит нечто свойственное одному лишь средневековому Западу. Сходные феномены изучены этнологами и на неевропейском материале. Однако в определенный исторический период положение коренным образом изменилось, и Европа стала ареной, на которой развернулась не имеющая себе параллелей охота на ведьм.
В XIII в. отношение теологов к вере в ведьм переживает решительный перелом. Теперь духовенство признает реальность ведьм, приписывая им способность творить злые дела и колдовство (maleficia). Эти деяния производятся ведьмами, согласно учению церкви, не их собственными силами, но в результате их союза с дьяволом. Они заключают с ним договор, обязуясь выполнять все его приказания и вступая с ним в половую связь. Дьявол присутствует на шабашах - тайных сборищах ведьм, где творятся всяческие бесчинства. Возглавляемые дьяволом ведьмы образуют, в глазах духовенства, своего рода «антицерковь», обряды которой представляют собой церковные ритуалы, вывернутые наизнанку. Участницы этой «антицеркви» якобы предаются беспутству и совершают человеческие жертвоприношения, изготовляя из плоти убитых ими младенцев магические снадобья, необходимые для колдовства.
Народная вера в существование ведьм, получившая отныне поддержку церкви, соединилась с демонологическим учением богословов, и в результате этого симбиоза возникла та мрачная идеология, которая в конце средневековья послужила обоснованием широких и длительных преследований т. н. ведьм. Весьма симптоматично, что демономания и охота на ведьм распространились не в «темное» раннее средневековье, а в конце средневековой эпохи. Они достигают наибольшего размaxa в XVI—XVII вв., т.е. во времена Возрождения и Реформации. Именно в этот период в теологическом учении, проповеди и в общественном сознании возрастает роль дьявола; это время отмечено резким усилением всяческих коллективных фобий, в частности страха перед концом света, приходом Антихриста и Страшным судом. В качестве «козлов отпущения», на которых христиане перекладывали бремя собственной греховности и вины перед Богом, выступали еретики, иудеи и ведьмы.
Обвинения женщин (а иногда и мужчин) в колдовстве и в сношениях с дьяволом во многом повторяли те обвинения, которые в предшествующий период предъявлялись приверженцам еретических сект. Но если число сектантов и евреев было ограничено, то обвинения в колдовстве могли быть предъявлены кому угодно. Отправляя на костер ведьм, коллективы христиан как бы освобождались на время от психологической напряженности. Сожжения ведьм происходили на городской площади, при большом стечении народа, после чего для судей и других участников расправы устраивался торжественный пир (за счет имущества, конфискованного у жертвы или, если его недоставало, за счет общины): христиане одержали новую победу над дьяволом!
Гонения против ведьм, начавшись в альпийских районах, затем охватили значительную часть Европы. Источником преследования ведьм нередко были обвинения соседей, якобы пострадавших от злокозненных действий женщин, подозреваемых в колдовстве. Однако судей интересовали не столько эти деяния, сколько то, не находилась ли обвиняемая в союзе с дьяволом, и именно эти вопросы оказывались в центре внимания трибунала. Для получения соответствующего признания применялись самые жестокие пытки. Нередко предполагаемых ведьм подвергали испытанию водой: в нее бросали связанную по рукам и ногам женщину, и если вода, чистая стихия, выталкивала жертву, то это служило доказательством ее вины. Другое испытание заключалось во взвешивании обвиняемой: поскольку верили в полеты ведьм, то предполагалось, что они весят меньше обычного.
Применялось также «испытание слезами»: подозреваемой зачитывали отрывок из Библии, и если она при этом не проливала слез, то ее связь с дьяволом считалась доказанной. Обоснование необходимости применения жесточайших пыток судьи видели в том, что в ведьму якобы вселилась нечистая сила, которая препятствует обвиняемой признаться в своих maleficia; воздействуя пыткой на ее тело, судьи, как они были уверены, боролись за спасение ее души. Новым уголовным законодательством, введенным в ряде стран Европы в XVI в., колдовство было отнесено к категории «исключительных преступлений» (crimen exceptum), что окончательно развязало руки судьям. В большинстве случаев пытки приводили в конце концов к «признанию» женщины в связи с дьяволом, после чего выносился приговор, обрекавший несчастную на сожжение на костре.
Признание обвиняемой в том, что она ведьма, было обязательным условием для вынесения приговора. В деревнях и городах появлялись самозванные «специалисты», утверждавшие, будто могут безошибочно распознать ведьму по внешнему виду. Считалось, что на теле ведьмы дьявол оставил свою «печать» в виде родимого пятна или точки, невосприимчивой к боли. На теле подозреваемой ведьмы выбривали все волосы и кололи его иглами с целью обнаружить подобные точки. С особым упорством судьи допытывались у обвиняемой, кто, кроме нее, посещал шабаши, после чего оговоренные ею лица в свою очередь подвергались аресту и пыткам, и таким образом возникала «цепная реакция», преследования ширились, охватывая вся большее число жертв.
Ужесточению гонений на ведьм способствовали сочинения некоторых инквизиторов и богословов XV в. (в частности трактат доминиканского теолога Иоганнеса Нидера, 1437 г.), но в особенности папская булла Summis desiderantes (1484 г.) и трактат «Молот ведьм» (Malleus maleficanim) доминиканцев Инститориса (Кремера) и Шпренгера (1486/87 гг.). «Молот ведьм» основывался на учебниках по расследованию и искоренению ересей и стал главной «энциклопедией» колдовства, на которую ориентировались в своих демонологических представлениях инквизиторы, клирики и судьи. В «Молоте ведьм», проникнутом предельным антифеминизмом, говорится о том, как демоны и ведьмы совращают людей и побуждают их к заключению договора с дьяволом, как ведьмы справляют свои шабаши и вредят людям.
С этого времени на протяжении двух столетий не иссякал огромный поток демонологической литературы, в которой богословы и юристы всячески обосновывали необходимость охоты на ведьм. Среди авторов ученых трактатов, направленных против ведьм, были и такие известные мыслители и писатели, как, например, Жан Боден (1580 г.), один из создателей теории государственного права, развивавший идеи тираноборчества и веротерпимости. Появлявшиеся время от времени сочинения, в которых высказывались сомнения и выдвигались возражения против разгула гонений на ведьм (таков трактат немецкого иезуита Фридриха Шпее, 1631 г.), не могли остановить или уменьшить размах преследований.
Отношения между нечистой силой и ее слугами моделировались по образцу ленных связей. От сер. XVII в. сохранились два документа, оформлявшие договор между неким французом и дьяволом; эти документы рассматривались в парижском суде. В первом из них, составленном, как в нем записано, в преисподней, этот человек присягал на верность князю тьмы, отрекаясь от Господа и обязуясь быть верным вассалом дьявола. Подписанный там же другой документ подтверждал принятие дьяволом нового подданного и обещал ему всяческие земные блага на срок в 20 лет, после чего грешник поступит в полное его распоряжение.
Кто были жертвы охоты на ведьм? Преимущественно женщины, но во многих случаях и мужчины. Предубеждение против женщин, издавна свойственное духовным лицам и монашеству, которые подчас видели в них орудие в руках дьявола, открывало ворота для прямой враждебности. Образ одинокой старухи, которая находится вне коллектива, и, в силу этого, внушает ему суеверные подозрения (вспомним Бабу Ягу народной сказки),— скорее стилизация, нежели отражение действительного положения дел, ибо обвинения в колдовстве предъявлялись и социально полноценным соседям. Среди т. н. ведьм были и старые, и молодые, и преуспевающие, и бедные. Бургомистру одного немецкого города, обвиненному в колдовстве (нач. XVII в.), удалось тайком из тюрьмы переслать своей дочери письмо, в котором он пишет, что, не выдержав пыток, был вынужден признать предъявленные ему обвинения в maleficia и в служении дьяволу, но умоляет своих ближних не верить этим «откровениям».
Обвинения в колдовстве нередко использовались для расправы с политическими противниками и личными врагами. С точки зрения изучения психологического климата, в котором развертывалась охота на ведьм, особый интерес представляют случаи, когда отдельные женщины и девушки добровольно, еще до предъявления им каких-либо обвинений, заявляли, будто находятся в связи с нечистой силой и служат ей. Видимо, под влиянием широко распространившихся представлений о ведовстве некоторые психически неустойчивые и склонные к фантазиям или попросту ненормальные лица искренне воображали себя ведьмами: таков был, очевидно, один из извращенных способов самоутверждения особ, в остальном ничем не замечательных.
Проверка испанским инквизитором судебного расследования дела о девочках, признавших себя ведьмами (процесс в Загаррамурди, Страна басков, нач. XVII в.), обнаружила их невинность, и они были оправданы. В ряде случаев жертвами процессов над ведьмами стали женщины, малолетние дети или внуки которых, наслушавшись легенд о шабаше, рассказывали, будто участвовали в нем и получили подарки от нечистой силы. Дети также нередко делались жертвами преследований. Гонения на ведьм не шли непрерывно, они то вспыхивали, разрастаясь до угрожающих размеров, то угасали. Установить корреляцию между протеканием этих процессов с другими явлениями духовной и социальной жизни в высшей степени трудно. Интенсивность преследований ведьм была различна как в разные периоды, так и в отдельных странах. В Англии пытка не применялась, и, соответственно, осужденных ведьм было меньше.
Относительно немногочисленны были ведовские процессы в Италии, где папство проявляло в этом отношении осторожность. Напротив, наблюдался разгул преследований ведьм в Германии, Франции и Нидерландах. С одинаковым усердием ведьм преследовали как в католических, так и в протестантских странах. Высказывалось предположение, что гонения на ведьм и на еретиков как бы сменяли друг друга: внимание преследователей и общества время от времени переключалось с одних на других: поиск же внутренних врагов христианства оставался неизменным. Причины перерастания преследований ведьм в общеевропейский процесс огромной важности как в политическом и религиозном, так и в социально-психологическом отношениях остаются спорными для исторической науки.
Часть исследователей склоняется к социологическим объяснениям: они связывают охоту на ведьм с расслоением деревни в XVI—XVII вв., жители которой, ранее оказывавшие материальную помощь бедным, теперь отказывают им в ней, тем самым способствуя их выталкиванию из коллектива и провоцируя их на враждебные действия; среди этих маргинальных элементов, согласно точке зрения К. Томаса, А. Макфарлена и Р. Мюшамбле, прежде всего и появляются так называемые ведьмы. Но подобная интерпретация кажется односторонней, ибо, как мы видели, обвинения в maleficia выдвигались против лиц самого разного социального статуса и имущественного состояния.
Обосновывая свою фольклорную теорию, К. Гинзбург подчеркивает, что религиозные и психологические феномены не могут быть поняты посредством их редуцирования к феноменам социально-экономического плана. Тем не менее едва ли можно не принимать во внимание ту в высшей степени сложную социально-экономическую и политическую ситуацию, которая сложилась в Европе XVI-XVII вв. и порождала психологическую нестабильность, способствовавшую распространению всяческих страхов. Взаимодействие исконной народной веры в существование ведьм с ученой демонологией представляло собой встречу двух религиозно-культурных традиций - фольклорной и ученой. Но эта встреча была во многом роковой для средневековой народной культуры.
Используя суеверия простолюдинов, церковь перетолковала их таким образом, что оказалась способной нанести народной культуре, частью которой являлись магия и миф, мощный удар. В ходе охоты на ведьм народные культурные традиции, праздники и обычаи, по отношению к которым церковь проявляла известную терпимость в предшествовавший период, были демонизированы, оттеснены и частично подавлены. Невозможно установить хотя бы приблизительное число жертв охоты на ведьм. Местные архивы еще недостаточно изучены, к тому же многие протоколы допросов и приговоры были преданы огню вместе с их жертвами. В ряде местностей преследования ведьм достигали такого размаха, что почти вовсе не оставалось женщин, свободных от обвинений. По временам гонения на ведьм приобретали характер массовых психозов.
Гонения на ведьм начинают ослабевать на рубеже XVII и XVIII вв. Причины прекращения преследований также не вполне выяснены. Едва ли удовлетворительно прежнее объяснение, согласно которому «свет Просвещения» развеял «мрак средневековья». По-видимому, постепенно изменилось общественное мнение. Стали сдвигаться границы между естественным и сверхъестественным, возможным и невозможным. Наступило психологическое истощение общества, столь долго терроризируемого борьбой против дьявола и его прислужниц — ведьм. Одним из отдаленных рецидивов демономании явился процесс над группой женщин в Салеме (Массачусетс, Новая Англия), происшедший в 1693 г. Многочисленные секты и союзы ведьм и колдунов, ныне крикливо заявляющие о себе, не имеют никакого отношения к ведьмам средневековья.
Гинзбург К. Образ шабаша ведьм и его истоки // Одиссей. Человеке истории. 1990. М., 1990. С. 132-146; Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М. 1990. С. 308-375: «Ведьма в деревне и перед судом»; Шверхофф Г. От повседневных подозрений к массовым гонениям. Новейшие германские исследования по истории ведовства в начале Нового времени // Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 306-330.
Тот, кто понял, что любая точка зрения есть не более чем «случайность», кто научился видеть наравне с глупостью других свою собственную глупость, уже не может слишком серьезно относиться к себе. В страшной, обжигающей комедии Фланнери О"Коннор взрыв пророческого смеха сокрушает все утешительные иллюзии этого мира. Ведовство - это человеческая комедия, пророчествующая об извечной, неотъемлемой глупости человека.
Поэтому исследование ведовства имеет фундаменталное значение для понимания человека. Оно проливает свет на теологию. Оно обогащает наши знания об индивидуальной и социальной психологии. Особую важность оно приобретает в контексте истории и социологии идей, в контексте изучения народных верований, истории социального протеста, истории церкви и гонений со стороны церкви.
Джеффри Бартон Рассел – Колдовство и ведьмы в Средние века
Санкт-Петербург: Издательская группа «Евразия», 2001 г. - 480 с.
ISBN 5-8071-0088-3
Джеффри Бартон Рассел – Колдовство и ведьмы в Средние века – Содержание
От издательства
Благодарности
- Глава I. Определение ведовства
- Глава II. Ведовство в истории
- Глава III. Трансформация язычества с 300 по 700 гг
- Глава IV. Народное ведовство и ересь с 700 по 1140 гг
- Глава V. Демонология, катарская ересь и ведовство с 1140 по 1230 гг
- Демонология
- Интеллектуальные и народные основы ведовства
- Ведовство и ересь, с 1140 по 1230 гг
- Глава VI. Антиномизм, схоластика и инквизиция с 1230 по 1300 гг
- Народная культура
- Ересь
- Схоластика
- Репрессии и инквизиция
- Ведьмы и ересь
- Глава VII. Ведьмы и мятеж в средневековом обществе, с 1300 по 1360 гг
- Интеллектуальная и юридическая оценка ведовства
- Bonae res и дикие скачки
- Ересь и ведовство
- Политические процессы над ведьмами
- Глава VIII. Начало охоты на ведьм, с 1360 по 1427 гг
- Борьба с ведьмами
- Незначительные эпизоды в истории ведовства с 1360 по 1427 гг
- Основные ведовские процессы, не связанные с другими ересями
- Ересь и ведовство
- Глава IX. Формирование классического образа ведьмы, с 1427 по 1486 гг
- Борьба с ведьмами
- Ересь и ведовство в XV веке
- Ведовские процессы, 1427-1486 гг
- Пьер Валлен и Мария-врачевательница
- Политические процессы
- Глава X. Ведовство и средневековое мировоззрение
Примечания
Библиография
Указатели
Джеффри Бартон Рассел – Колдовство и ведьмы в Средние века – Определение ведовства
В эпоху Средневековья социально-религиозные формы протеста были направлены против церкви. В истории христианства ведовство является лишь эпизодом в долгой борьбе между властью и порядком с одной стороны и пророчеством, и бунтом с другой. Развитие средневекового ведовства тесно связано с развитием ереси, с борьбой за право выражения религиозных чувств вне рамок, установленных церковью. Иногда во главе этой борьбы стояли фанатики: их убежденность в собственной правоте позволяла им оправдать любые, даже самые крайние, эксцессы - главное, чтобы последние наносили вред общественному устройству.
Поскольку всякий вызов власти церкви по средневековым понятиям являл собой угрозу общественному порядку и трактовался как вызов самому Богу, то общество, естественно, реагировало на ересь и колдовство репрессивными мерами. Члены епископальных, светских и инквизиционных судов считали себя защитниками Бога. В большинстве своем эти люди были движимы не корыстью, их даже нельзя назвать безнравственными людьми. Скорее, они пошли на поводу неиссякаемой человеческой слабости - склонности к самообману - и были захвачены священническим лицемерием. Пожалуй, самым справедливым обвинением в их адрес будет обвинение в «ложной преданности - готовности поступиться правом выбора во имя вымышленной необходимости». Так ли уж странно, что люди мучили и убивали друг друга во славу Князя мира, если в Дрездене и Май Ле одни люди мучили и убивали других во имя демократии и свободы? Жестокость непростительна ни в бунтовщике, ни в инквизиторе. Понять не значит простить. Терпимость, доведенная до попустительства, до готовности терпеть разрушение процессов, которые служат гарантией терпимости, невыносима. Но наша задача не в том, чтобы осудить фанатика или инквизитора, - мы должны распознать их в своей собственной душе, сколь бы страшно это ни было для нас.
В те времена, когда церковь и общество были неотделимы друг от друга, колдуны и ведьмы являли собой олицетворение протеста. Современные представления о ведьме как о беззубой старой карге в остроконечном колпаке, с черным котом и помелом, несомненно, уходят корнями в прошлое, но этот карикатурный образ не имеет большой исторической ценности. Однако найти лучшее определение совсем непросто. Вряд ли нам следует здесь стремиться к точности, ведь любое определение - это плод человеческих измышлений, и оно не обязательно совпадает с объективной реальностью, но мы вправе требовать, чтобы определение было адекватным. Самым разумным подходом к определению феномена ведовства представляется признание его как феномена человеческого восприятия. В этом случае мы получим не статичное, а динамичное определение, ибо сам термин «ведовство» в разные времена и применительно к разным культурам использовался для обозначения очень широкого круга явлений, что сделало его крайне размытым.
Сегодня период Средневековья является популярным продуктом массовой культуры. Об этом времени снято много фильмов и написано множество книг. В них часто рассказывается о ведьмах, магах и колдунах, причём сведения не всегда достоверные. Факты, собранные в этом обзоре, помогут понять, как обстояло дело с магией и колдовством в Средние века.
1. Вера в магию считалась языческими суевериями
В раннем Средневековье считалось не респектабельным признаться в вере в магию. Святой Августин, влиятельный богослов поздней античности, отрицал, что демоны могут предоставить людям магические силы, считая, что они могут только обмануть людей, заставляя думать, что им были дарованы магические силы. В капитулярии Каролингов на территории вновь завоеванного (и вновь христианизированного) региона Саксонии было запрещено убийство женщин по подозрению в колдовстве под страхом смерти, описывая это как «языческое преступление», поскольку колдовства не существует.
2. Облачные мореплаватели похищали урожай
Конечно, осуждение церкви не означало, что люди перестали верить в магию. Примерно в то же время, как был написан капитулярий Саксонии, епископ Лионский Агобард сочинил трактат, осуждающий веру в магию. Из него современные ученые многое узнали о том, во что тогда на самом деле верили люди. Агобард упоминает о вере в то, что погодные маги могли поднимать штормы и, что самое удивительное, «моряки с земель, расположенных на облаках», плавали по небу и при содействии этих погодных магов похищали урожай, высаженный людьми на земле.
3. Суды над колдунами
В то время как ранние средневековые власти скептически относились к реальности магии, изменение философских и богословских мнений означало, что к 14-му веку магия начала считаться преступлением. Тем не менее, эти средневековые суды над ведьмами отличались от массовой истерии вокруг ведьм, которых массово сжигали в 16 - 17 века. Было очень мало случаев, когда судили одновременно большое количество людей, не связанных между собой. В подавляющем большинстве судов над ведьмами и колдунами был только один обвиняемый. Единственным исключением являются массовые казни Филиппа Красивого во время подавления порядка Тамплиеров.
4. Магия и религия
Популярный образ средневековой охоты на ведьм не будет полным без священника или монаха, который представлял Церковь в преследовании подозреваемых в колдовстве. Но иногда священнослужители и сами практиковали магию, в частности формы, которые требовали обучения и доступа к письменным материалам. Монахи Святого Августина в Кентербери хранили 30 волшебных книг в своей библиотеке. В этих текстах была информация о ритуалах, необходимых для вызова духов.
Священники, в частности, сельские приходские священники, также могли исполнять ритуалы, в которых магия была смешана с православными обрядами. В 12 веке существовал английский ритуал, в котором для того, чтобы сделать поля плодородными, землю поливали молоком, медом, маслом, травами и святой водой, произнося отрывки из Библии.
5. Такая несерьёзная магия
В Средние века люди также использовали то, что сегодня так популярно в Лас-Вегасе и на днях рождения детей: ловкость рук и фокусы. Книга 14-го века под названием «Secretum Philosphorum» была в основном посвящена экспериментам и трюкам. В одном из разделов описывается, как использовать невидимые чернила, чтобы разыграть своих друзей.
6. Норвежские колдуны и ведьмы
У норвежцев для мужчин считались респектабельными некоторые вещи, которые явно можно было бы считать магией, к примеру, то же использование рун. Но сейор (древненорвежская магия) считалась уделом женщин. Считалось, что мужчины, которые практиковали сейор, унижали сами себя. В сагах обычно мужских персонажей, которые практиковали сейор, выставляли в негативном плане, а в текстах подчеркивалась отсутствие мужественности у них.
7. Магия как наука
Во время позднего Средневековья такие науки, как астрология, были частью почтенного интеллектуального дискурса. К примеру, Альберт Великий, который был одним из ведущих богословов в средневековой Европе и часто писал о естественной философии, считал, что камни имеют особые целебные свойства, а астрология является подлинной наукой о предсказании. Многие средневековые короли покровительствовали астрологам и алхимикам и даже советовались с звездочетами относительно важных политических решений.
8. Инквизиторы колдунам не судьи
Часто предполагалось, что инквизиция, подразделение духовенства, уполномоченное на борьбу с еретиками, играла ведущую роль в испытаниях подозреваемых в колдовстве. Хотя некоторые инквизиторы действительно преследовали подозреваемых в колдовстве, большинство таких испытаний проводились светскими властями. В 1258 году папа Александр VI объявил, что инквизиторы не должны расследовать случаи колдовства, если в них не было явных элементов еретической мысли.
9. Магия и паника
XV век имеет решающее значение в истории колдовства, потому что он заложил большую часть интеллектуальной основы для массовой истерии вокруг ведьм раннего современного периода. Также было изменено мнение относительно ведьмам. Если раньше считалось, что они просто занимаются магией, то отныне начали считать, что они заключают договор с дьяволом. Именно в начале XV века возникло понятие шабаша ведьм, на который ведьмы собирались, чтобы общаться с дьяволом.
10. Неудачное преследование
Возможно, самый известный средневековый текст по волшебству «Молот ведьм» был написан в 1480-х годах в качестве практического руководства для проведения охоты на ведьм. Также он был предназначен, чтобы оправдать его основного автора Генриха Крамера и его идеи о магии. Крамер был членом доминиканского ордена и инквизитором, который вел активную деятельность в Германии в конце XV века.
Перед написанием «Молота ведьм» Крамер пытался привлечь к ответственности подозреваемых в колдовстве в Инсбруке, но там его деятельность вызвала сильное возмущение местного гражданского населения. В итоге, чтобы погасить волну бунтов, местный епископ при поддержке эрцгерцога аннулировал приговоры инквизиции, освободил женщин и попросил Крамера удалиться из города. Только после этой неудачи Крамер написал «Молот ведьм», оправдывая свои методы и преувеличивая свои успехи в охоте на ведьм.
И в продолжение темы . Возможно, для кого-то это будет актуально и сегодня.
Идея связи человека с нечистой силой претерпела на протяжении средневековья значительную эволюцию; вместе с ней менялись и представление о колдунье, и роль женщины в ведовских процессах. Средневековые ведовские процессы - процессы над ведьмами - и сегодня продолжают смущать умы ученых и тех, кто интересуется историей. Сотни тысяч обвиненных в колдовстве или связи с дьяволом были тогда отправлены на костер. В чем причины столь безумной вспышки боязни нечистой силы, ведовства, охватившей Западную Европу в ХV-XVII веках? Они неясны и ныне. Наука практически всегда рассматривает средневековую охоту на ведьм как нечто вторичное, полностью зависящее от внешних обстоятельств - состояния общества, церкви. Для большинства историков (отечественных и зарубежных) охота на ведьм - явление пусть и ужасающее, но вполне отвечающее общему строю суеверного, темного Средневековья. Такая точка зрения весьма популярна и сегодня. А между тем ее легко опровергнуть с помощью хронологии. Большинство ведьм сгорело на кострах инквизиции отнюдь не в начальный период Средних веков. Гонения на колдуний набирало силу в Европе параллельно с развитием гуманизма и научного мировоззрения, то есть в эпоху Возрождения.
Советская историография всегда рассматривала охоту на ведьм как одно из проявлений развернувшейся в XVI-XVII веках феодально-католической реакции. Правда, она не учитывала то, что слуг дьявола вовсю жгли и в протестантских странах: жертвой мог стать каждый, независимо от социального положения и религиозных воззрений. Не избежала подобного взгляда и наиболее популярная ныне социальная теория: охота на ведьм - лишь очень яркий показатель степени обострения внутриобщественных отношений, стремление найти "козлов отпущения", на которых можно возложить ответственность за все проблемы и трудности бытия Дела о колдовстве, возбуждаемые в раннее средневековье светской властью, нередко имели политическую подоплеку. Самый известный колдовской процесс эпохи Меровингов описан Григорием Турским в "Истории франков": в 580 году после смерти сыновей королевы Фредегонды были заподозрены в колдовстве префект Муммол и несколько женщин. Префект признался, что получил от колдуний мазь и напитки, посредством которых были погублены жертвы. В результате сам Муммол был выслан, а женщины, признавшие свою вину, подвергнуты колесованию и сожжению.
В IX веке, в Каролингскую эпоху, сыновья Людовика Благочестивого обвинили вторую жену короля, Юдифь, в том, что она посредством колдовства пыталась повлиять на короля с целью перераспределения наследства в пользу своего сына. Вплоть до XIV века светский суд гораздо суровее, нежели церковный, относился к обвиняемым, поскольку колдовство здесь каралось не как грех, а как преступление, вызвавшее реальный ущерб. В XIV-XV веках ситуация меняется. Колдовство как результат связи человека с дьяволом признается вполне реальным и церковью; теперь такая связь считается преступлением более тяжким, чем собственно ущерб, наносимый ворожбой. Все это приводит к началу массовых репрессий против колдунов и ведьм, причем очевидным является факт преобладания среди обвиняемых женщин. Об особой склонности женщины к колдовству писали различные средневековые авторы. Так, Гильом из Оверни утверждал, что женщины более, чем мужчины, подвержены иллюзиям - они скорее, чем мужчины, верят в то, что можно летать ночью. Наиболее подробное обоснование тезиса об особой предрасположенности женщины к колдовству было дано в "Молоте ведьм" - пособии для инквизиторов, написанном доминиканскими монахами Шпренгером и Инститорисом в 1487 году. Колдовство более распространено среди женщин, чем среди мужчин, считают авторы. Почему же женщины легче отклоняются от веры? Во-первых, женщина от природы неразумна и легковерна, что является основой для чародейства (в качестве доказательства приводили и уже упоминавшееся этимологическое объяснение Исидора Севильского слова femina); во-вторых, из-за влажности своего сложения женщина более подвержена влиянию духов; в-третьих, она ненасытна в плотских наслаждениях и потому вынуждена прибегать к помощи дьявола, чтобы утолить свою страсть; в-четвертых, женщина болтлива и передает свои заблуждения другим женщинам; в-пятых, силы женщины невелики и потому она жаждет отмщения с помощью чародейства. Наконец, это доказывает и порядок сотворения мужчины и женщины: "Уже при сотворении... она была взята из кривого ребра, а именно - из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины" Средневековая схоластика с ее страстью к дефинициям создает теологическое определение ведьмы.
Сначала появляется булла папы ИннокентияVIII "Summis desiderantes" (1484), которую стали называть ведовской буллой; затем содержащееся в ней определение ведьмы уточняется в трактате Шпренгера и Инститориса. Ведьмой называли женщину, которая состояла в связи с дьяволом, выполняла сатанинские ритуалы, отмечала черную мессу и в результате действий которой людям наносился ущерб. Никто из авторов, рассказывающих об охоте на ведьм, не обошел вниманием все этапы ведовского процесса: арест ведьмы, расследование преступлений, вынесение приговора и казнь. Пожалуй, наибольшее внимание уделяется разнообразным пыткам, приносившим почти стопроцентное признание во всех самых гнусных и чудовищных обвинениях. Однако обратим внимание на значительно менее известную процедуру, которая предшествовала пытке и по сути служила главным доказательством вины. Речь идет о поиске на теле ведьмы или колдуна так называемой "печати дьявола". Ее искали, сначала просто осматривая тело подозреваемого, а затем нанося уколы специальной иглой. Судья и палачи старались найти на обвиняемом места, отличающиеся от остальной поверхности кожи: пятна беловатого цвета, язвочки, небольшие вздутия, обладающие, как правило, настолько пониженной болевой чувствительностью, что они не ощущали укола иглы.
В самом существовании на теле человека каких-то пятен или отметин нет ничего странного и чудесного. Но если признать, что рассказы о ведьминых знаках имеют под собой реальную основу, то следует задать вопрос: а что представляли собой эти отметины? Есть два основных вида таинственных знаков - дьявольское пятно и ведьмин знак. Последний представлял собой своеобразный бугорок или вырост на теле человека и, по мнению демонологов, использовался ведьмами для кормления различных духов собственной кровью. Клеймо же дьявола можно скорее сравнить с родимым пятном. И все же главный признак, по которому в Средневековье отличали дьявольское пятно, - его нечувствительность к боли. Поэтому при осмотре потенциальной ведьмы подозрительные пятна обязательно прокалывали иглой. И если на укол не следовала реакция, обвинение считалось доказанным. Отрешимся от фантастических деталей, вроде пылающего злобой дьявола, клеймящего собственной рукой (или иной конечностью) своих приверженцев, а признаем наличие на теле человека каких-либо специфических отметин. Но ведь описание "ведьминых знаков" очень напоминает какое-то кожное заболевание. Действительно, почему бы не предположить, что подавляющая часть людей, обвиненных в ведовстве, имела общую для всех болезнь? И только одно заболевание подходит под все приведенные выше симптомы. Это лепра, или проказа, - и сегодня один из самых страшных недугов, а в Средневековье - настоящий бич Божий. Итак, с большой долей уверенности можно утверждать, что практически все колдуны и ведьмы, осужденные на смерть, были в той или иной стадии поражены проказой. Сам собой напрашивается и следующий вывод: в основе гонения на ведьм лежало стремление средневекового общества обезопасить себя от страшного заболевания, распространение которого в XV-XVII веках достигло своего апогея. Уничтожая прокаженных (мера, бесспорно, жестокая), Европа к концу ХVII века в какой-то степени справилась с эпидемией проказы. Верили ли сами судьи в то, что отправляют на костер именно дьяволово отродье, а не больных и отверженных людей? На этот вопрос пока нет абсолютно уверенного ответа.
Однако вполне вероятно, что в Средние века люди достаточно хорошо знали симптомы проказы, и, по крайней мере, привилегированная, образованная прослойка государственных и церковных деятелей осознавала, что ведет борьбу не со слугами сатаны, а с заразной болезнью. Ведь неслучайно огромная роль в проведении ведовских процессов принадлежала врачам. По замечанию одного из современных исследователей, врачи "принимали достаточно активное профессиональное участие в процессах над ведьмами. В их обязанности входило диагностирование болезней, возникавших в "результате колдовства", и медицинское обслуживание пытки. Зачастую их заключение решало участь несчастной ведьмы".
И, тем не менее, видя в охоте на ведьм и колдунов лишь карантинную меру, а в судьях и палачах - борцов с опасным недугом, мы излишне модернизируем явление более чем пятивековой давности. Проказа в то время могла рассматриваться и, вероятно, рассматривалась как признак одержимости дьявольской силой, и именно поэтому носителям этой болезни объявили беспощадную войну на уничтожение. Эта сторона дела заслуживает тщательного изучения. Первой жертвой обвинения в сожительстве с дьяволом, в результате чего родилось чудище с волчьей головой и хвостом дракона, считается тулузская аристократка Анжела Ламбарт. С того времени, когда практика колдовства была определена как ересь и утвердилась идея связи ведьмы и дьявола, количество ведовских процессов начало быстро расти. Наибольшее распространение они получили в тех регионах, где бушевали преследования еретиков.
Колдовство в эпоху средневековья и реакция на ересь
Термин «Средние века» - это один из самых неудачных исторических ярлыков, особенно для тех людей, в представлении которых этот период можно свободно и без ограничений растягивать в прошлое и включать в него даже таинственный водоворот «темных веков», о котором не осталось никаких документальных свидетельств. Многие поколения людей и их религиозные верования в период между 400 и 1500 гг. предоставляют нам обширные доказательства, подтверждающие подобные предубеждения студентов-историков или журналистов. Этот период является «полем битвы» для историков-сектантов и их подпевал, которые вначале изливают свою желчность на страницах внушительных и дорогостоящих толстых изданий, а потом благополучно скатываются к статьям в ежеквартальных исторических журналах, а в результате дело кончается мавзолеями из дорогостоящих брошюр, отпечатанных частным образом. Соперничающие философские направления то и дело атакуют друг друга записями. Их сторонники в своих работах либо подтверждают, либо опровергают обычай, нравы и верования соответствующего периода, а кроме того, пытаются решать совершенно неподдающиеся решению задачи, например, какова была общая численность людей, живших в.те времена. Католические историки, специализирующиеся на изучении средневековья, полагают, что главное достоинство заключается в количестве. Они заявляют, что в Британии, например, было около шести или восьми миллионов истинных христиан. Протестанты, их оппоненты, утверждают, что благодушные рабы или подавляемые антиклерикалы, жившие в те несчастливые времена, составляли самое большее каких-нибудь жалких четыре миллиона. Обе эти точки зрения идут в ход, когда они требуются тому, кого принято называть «обычным читателем».
С точки зрения благодушных людей, средние века представляли собой нечто вроде красочного карнавального шествия. Эти люди видят лишь передний план этой многоцветной картины, на котором солдаты воюют за христианскую веру, монашеские ордена молятся за нее, а в это время народ на заднем плане живет в основном в довольстве. На этой общей картине столь широкомасштабные блага, как единство и власть в Европе, перемежаются для разнообразия идиллическими картинками феодального быта. На них можно увидеть деревеньки, теснящиеся вокруг великодушного или, по крайней мере, покровительствующего крестьянам деспота из замка. Его супруга в головном уборе монахини облегчает страдания этих самых крестьян, и то же самое всегда готовы делать монахи в больнице соседнего аббатства (хорошие мужики, хотя любят выпить). Через каждые несколько дней наступает день отдыха, предназначенный для пения и плясок вокруг майского дерева* скорее в манере какого-нибудь веселого рождественского представления для детей, чем в духе молодого Брейгеля.
Рыцари, чрезвычайно утонченные аристократы, истинные христиане, отправляются в крестовые походы, а их жены, исключительно красивые и безропотные женщины, стоят, вырисовываясь на фоне битв, поют и вздыхают. Есть на этой большой картине и веселое племя странствующих трубадуров, бродячих актеров, чосеровских пилигримов, монахов разных орденов, а также, разумеется, цыган да еще - для разнообразия - евреев. Подвиги рыцарства, занятого соколиной охотой, рыцарскими поединками, бардами, беседами и битвами, составляют особую картину, окруженную романтическим ореолом. Поражение - участь одних только язычников, шерифа Ноттингема да еще, пожалуй, Ричарда Львиное Сердце - да и то при особых обстоятельствах, делающих ему честь. Для полноты картины следует упомянуть, что там присутствуют еще и шуты. Это общепринятое представление, чрезвычайно вульгарное, особенно широко распространено в Великобритании и представлено с разнообразными (хотя и одинаково яркими) дополнительными оттенками в католических странах Европы. В нем многое позаимствовано из туманных воспоминаний о романтической старине в интерпретации Вальтера Скотта. При этом игнорируется тот факт, что при всей своей гениальности он совершенно упустил из виду средневековые религиозные нравы и что подробности той эпохи в его изображении обычно не отличаются особой точностью, хотя и очень живописны. Другие популярные личности, оставившие заметный след в формировании наших представлений о средневековье, - это Фруассар (хотя его персонажи, в соответствии с представлениями автора, руководствуются в своих действиях соображениями личной выгоды), Мэлори и Альфред Теннисон. Здесь же следует упомянуть и о Голливуде.
Противоположная точка зрения выражена, к примеру, в пожурналистски резких произведениях мистера X. Г. Уэллса. Об эпохе средневековья** он пишет следующее: «... Западная Европа, выродившаяся, полная суеверий, грязи, болезней, побежденная арабами, монголами и турками, боялась переплыть океан или сражаться без доспехов. Она скрывалась за стенами своих городов и замков, обворованная, отравленная, подвергаемая мучениям и убийствам и притворяющаяся, что она - Римская империя, которая все еще существует. Западная Европа в те времена стыдилась своих естественных языковых различий и говорила на латыни. Она не осмеливалась взглянуть фактам в лицо, но все же стремилась вперед в поисках знаний, которые искала среди загадок и не поддающихся прочтению листов пергамента...»
Далее этот отрывок продолжается со все возрастающим отвращением. Он правдиво отражает точку зрения, выраженную во многих других работах, написанных в наше время, когда научные исследования подкрепили злобные выпады протестантов. Сюда же можно добавить для обобщения (как у Фрейда, который говорил о «долгой ночи торжества церковности») другие столь важные обвинения, как плохие зубы, рахит и недостаток нужных витаминов. Для тех, кто предпочитает именно такую позицию, вышеупомянутое карнавальное шествие состоит вовсе не из утонченных рыцарей, направляющихся в крестовые походы, а из таких крестоносцев, как те, которые присутствовали при взятии Иерусалима в 1099 г. По словам одного очевидца из своих собственных рядов, они плакали от радости, взяв город, потом шли с песнями по улицам и убивали, и у их коней ноги были до колен в крови. Между собой они сражались так же неистово, как и с язычниками, а с их женщинами нередко заводили интрижки из эгоистических побуждений. Это были безграмотные варвары, наводившие ужас на православную церковь, которую, по их словам, они якобы явились спасать. Им все было безразлично - лишь бы получить для себя обещанные им имения. Их ничуть не волновало, что введенных в заблуждение и фанатичных крестьян, шедших впереди них, убивали во множестве по всему Ближнему Востоку. В целом это были легковерные, грязные люди и в конечном счете неудачники. У них дома, в Западной Европе, у голодающих народных масс, которые к тому же часто косила чума, вымогали деньги, чтобы заплатить выкуп за феодалов, которые даже не умели разговаривать на их языке, и принуждали их работать на алчное (и опять-таки в основном неграмотное) духовенство. Этими народными массами руководили из замка, в котором жила какая-нибудь увядающая иностранка, приговоренная в отсутствие мужа к мучениям в антисанитарном поясе целомудрия и к неудобствам жизни в построенном кое-как и открытом всем ветрам замке, и вдобавок, если этот замок был построен из камня, то король мог снести его.
Странствующее население, согласно этой точке зрения, состояло главным образом из обнищавших воинов. Оно включало также кающихся грешников - как мужчин, так и женщин, - которые переходили от одной церкви к другой, где их, обнаженных, стегали кнутом в качестве интерлюдии во время священных таинств. Среди них были также заклейменные и изувеченные изгои, фактически приговоренные церковью к голодной смерти, потому что никто не смел помочь им или взять их к себе в дом, а также разбойники и папские чиновники, торгующие индульгенциями, мощами и неисчерпаемым крестом. Однако вся эта процессия двигалась гораздо медленнее, чем та, которую предпочитают видеть сторонники католиков. Дело в том, что, как неоднократно отмечалось, хотя в те времена еще не все римские дороги были окончательно разрушены, все же большая часть страны оставалась заболоченной и непроходимой. Все народы Западной Европы, за исключением, пожалуй, жителей Италии, трепетали под властью религии, построенной на страхе, и политической системы, основанной на эгоистической силе. Весь тот период, лишь с небольшими исключениями, можно назвать периодом физического, морального и интеллектуального упадка и истощения.
Все это вытекает из трудов скептиков восемнадцатого века - Гиббона и Вольтера, а в англоговорящих странах более позднего периода - из работ протестантских историков девятнадцатого века. И, разумеется, опять-таки не следует забывать о Голливуде. Здесь явно стоит упомянуть о влиянии кинематографа, потому что, о чем бы ни шла речь, это средство массовой информации всюду является «наименьшим общим знаменателем». В красиво упакованной кинопродукции сконцентрированы два представления об эпохе средневековья - романтическое и ста-тистическо-реалистическое. Оба эти представления сливаются вместе, чтобы предоставить нам развлечение с некоторым налетом низкопробного благоговения: тут вам и собор Парижской богоматери, и святилище, и Квазимодо, которого хлещут кнутом, - и все это за какие-нибудь 4-5 долларов. Более высокого уровня удалось достичь лишь немногим читателям, которые чувствуют себя там вполне счастливыми.
Как уже было показано, религия - это попытка построить такую систему и обряды, которые позволили бы победить одиночество и страх перед индивидуальностью. Средневековая католическая церковь, хотя ее учение было слишком аскетическое и значительно отличалось от учения ее основателя, все же для большинства людей более или менее успешно обеспечивала решение этой задачи. Те, кто сам не испытал выгод, получаемых от подобного «освобождения», не способны признавать их силу. Точно так же, по всей вероятности, невозможно оценить реальную привлекательность тоталитаризма, если человек не живет под властью тоталитарного правления и не признает его. Для верующих это был век истинной веры, и, как таковой, он был всепо-давляющим. Критика была настоящим безумием, а еретики и ведьмы подвергались линчеванию с такой же ужасающей жестокостью, с какой животные отправляют на тот свет своих уродливых собратьев того же вида. Если тоталитаризм допускает терпимость, он проигрывает. Существовала концепция универсальности: единство, власть и закон. Божьи вицерегенты правили на земле, римский папа управлял душами людей, предоставляя святолгу римскому императору и его вассалам возможность заботиться о людских телах. А если вы следовали за императором, то аасть имела обратный порядок.
Однако эта теоретическая позиция - еще не все. В классическом мире было многообразие религий, но при этом универсальный закон. В средние века в Европе в идеале господствовала универсальная религия, но зато были разнообразие и путаница в системах законодательства. Искусство и обычные стандарты жизни находились на более низком уровне, чем в течение сотен лет до этого в значительной части цивилизованного земного шара. Повсюду мы видим глубокое, безнадежное и намеренное игнорирование простейших фактов медицины, географии, естественных и гуманитарных наук. Королей, которые не умели ни читать, ни писать, прославляли за ученость. Многие священники не в состоянии были понять даже испорченную латынь, на которой были написаны молитвы Господу. Безрассудные орды первых крестоносцев убивали жителей Венгрии, которых они считали сарацинами только потому, что те говорили на не известном им языке. Лучшие умы той эпохи были озабочены теологическими софизмами и абсурдными положениями доктрины, и тем же самым занимались многие из тех, кто был значительно глупее. Во всех классах общества наблюдалась склонность к истерии, вспыльчивости и излишней эмоциональности*, и, естественно, такая эмоциональная неустойчивость сопровождалась величайшей жестокостью.
Нет более ужасной истории, чем история о святом Доминике, который ощипал живого воробья в назидание своим поклонникам и чтобы привести в смущение дьявола. В те времена не было никакой социальной свободы и было лишь полуголодное существование, особенно зимой, когда не было мяса. Голод был столь жестоким, что даже порождал единичные случаи каннибализма. Такая ситуация была результатом аскетической религии - одновременно и всемогущей, и глубоко пессимистической. Этот мир был «юдолью слез и крови», подготовкой к следующему миру, который для большинства людей должен был стать миром вечных мук и проклятия. Это была вполне простительная ересь - не верить, что лишь крошечное меньшинство имеет шанс избежать адского пламени. «Как могу я смеяться, как могу я радоваться?» - спрашивал Тертуллиан, и ортодоксы соглашались, что вести себя подобным образом - значит обрекать себя на вечное пламя. Было распространено убеждение, что «тот, кто нанимает шута, тем самым нанимает дьявола». Считалось, что тело - это осел, и слишком сознательная забота о нем - это еще одна кратчайшая дорога в ад. Древнеримская гигиена уступила место благочестивой грязи. Как чудо можно воспринимать историю о том, как святая Бригитта была удостоена видения, из которого явствовало, что христиане не совершат особого преступления, если будут мыться дважды в месяц. Идеальным поведением для женщин считалось поведение непорочной святой Азеллы, у которой на коленях были шишки, «вроде тех, что на ногах у верблюдов», из-за того, что она стояла на коленях на твердых камнях. В пятидесятилетнем возрасте она гордилась тем, что за всю свою жизнь никогда не разговаривала с мужчиной.
Последователи святого Фомы, даже наименее посвященные, готовы были превозносить его грязь и вшей, которых он носил на себе. Люди добровольно стремились к посту, бичеванию и всяческому изнурению. В любой момент мог наступить конец света, и подготовка к этому событию была единственным полезным занятием для человечества, которое отчаянно стремилось к спасению. Единство с природой ушло в прошлое. Вместо этого люди с горячей благодарностью принимали рекомендации христианской церкви, пытаясь посредством покаяния и отпущения грехов достичь единства с Богом. Нельзя было терять время, поскольку все ежечасно ожидали второго пришествия. «Великий Вавилон пал, - написано в Апокалипсисе, - ...и я скоро приду». Время от времени в очередной раз делали вывод, что этот великий час вот-вот настанет, и тогда вся жизнь средневековой Европы приходила в неустойчивое состояние. И в христианской Европе, и на Востоке прекращались войны, повседневная жизни приостанавливалась, и люди, напрягая глаза, вглядывались в небеса в ожидании запаздывающего Золотого века. Даже в период наступления эпохи Возрождения Томас Мор все еще придерживался ортодоксального убеждения в том, что последняя стадия существования мира неминуема. Вокруг человечества теснятся дьяволы, которые все время норовят схватить человека и утащить его в ад. Таким образом, аскетическая направленность христианства и в самом деле превратила для многих людей эту «религию любви» в «религию страха».
Естественно, церковь многократно делала попытки частично скорректировать столь угнетающую направленность своей высокой идеи. Выше было показано, каким образом празднества, характерные для древних религий, были внедрены в христианские обряды. В период средневековья были и ярмарки, и барды, и карнавальные шествия. В жизни многих святых действительно были проявления любви и милосердия. С наступлением в двенадцатом веке эпохи Возрождения пришел расцвет искусства, и люди снова стали изучать труды Аристотеля и некоторых других античных мыслителей, главным образом в переводах с арабского. Основы греческой философии, украшенные трудами Аубекра, Авиценны и Альфараби, перевели на испорченную латынь, изложив их при этом с похвальным усердием, хотя и не всегда точно. Крестоносцы, вернувшись с Ближнего Востока, принесли с собой помимо венерических болезней и других неприятностей атрибуты более высоких жизненных стандартов - подушки, муслин и пряности, -- а также стремление к познанию новых интеллектуальных сфер. Это был мощный импульс к размышлениям, однако результаты не всегда были благоприятными и вызывали ответные гонения со стороны ортодоксов - аскетов.
В двенадцатом веке даже без чуждого и порочного влияния Востока имело место новое отступление от общепринятых норм морали, которое привело в ужас целые поколения летописцев. В крестьянской среде сексуальное самоограничение всегда было практически невозможно, поскольку сексуальное удовлетворение представляло собой практически единственный способ эмоциональной разрядки для самых бедных людей. Чем ниже был жизненный уровень, тем быстрее росла численность населения. На протяжении всего периода средневековья наблюдалась тенденция к росту населения, несмотря на войны, голод, эпидемии и огромную детскую смертность. Кроме того, периодическое воздержание, предписываемое церковью, не находило поддержки у феодалов. Ведь они использовали труд крепостных крестьян и, естественно, поощряли высокую рождаемость из соображений личной выгоды, как впоследствии поступали и работорговцы. Средние классы вплоть до позднего средневековья составляли сравнительно небольшую часть населения. По сравнению с крестьянами они были менее набожны - наверное, потому, что копировали нравы богатых людей. Эти богатые, как правило, были воинами, которые свои немногочисленные подвиги благочестивого романтизма обычно с лихвой компенсировали «подвигами» потворства своим желаниям (эта статистика заботливо отмечена в исторических хрониках). Были среди богатых и представители духовенства. Духовенство же было испорчено. Кроме того, поскольку в католической Европе духовенство в значительной части состояло из монашества, гомосексуализм, этот преобладающий порок изолированных учреждений, можно считать также преобладающим пороком средневековья в целом. С тезисом об испорченности духовенства согласны все современные авторы, независимо от того, благочестивы снизили просто циничны. Должно быть, в те времена было великое множество порядочных, набожных священников, достойнейших монахов и безупречных монахинь. Однако, судя по заявлениям многочисленных реформаторов, все же не они составляли большинство. Высшие церковные должностные лица были продажны и откровенно безнравственны. Очевидно, не было никакой возможности запретить приходским священникам иметь любовниц и не подпускать монахов к женским монастырям. Великое множество скандалов и сплетен в среде духовенства давало нездоровое удовлетворение целым поколениям сочинителей протестантских брошюр. Архиепископы были ничуть не лучше. Так, в 1100 г. архиепископ города Тура простил Филипа I, совершившего прелюбодеяние. Вот еще один пример. Орлеанскую епархию отдали одному хилому юноше, которого архиепископ получил «в наследство» после своего предшественника и с которым он в то время состоял в любовной связи. Этот молодой человек получил прозвище Флора - его назвали так в честь известной куртизанки, жившей в то время. Стоило ему только появиться на улице, как ему в лицо начинали открыто распевать похабные песни. Его избрание было официально утверждено на ежегодном церковном празднике в честь невинных младенцев. В 1198 г. архиепископ города Бе-зансона на собрании членов его ордена был обвинен в клятвопреступлении, симонии* и кровосмесительной связи с аббатисой Ремиремонтской. Он тогда подвергся сравнительно мягкому наказанию. Но хуже всех, кажется, были епископы.
Типичный пример - епископ Тулский. Он «целиком предавался пьянству и охоте», а главной любовницей у него была его собственная дочь от монахини из Эпиналя. Эти отдельные примеры были бы бесполезны, если бы не служили показателями общих стандартов поведения представителей высшего духовенства в двенадцатом веке. На эмансипированном юге Франции вполне обычно было следующее выражение: «Я бы скорее стал священником, чем сделал то-то и то-то», в то время как во всей остальной Европе говорили: «Я бы скорее стал евреем...» Низшее духовенство, подобно своим начальникам, отличалось аморальностью и занималось откровенным вымогательством. В то время рассказывали историю о двух мирянах, встретившихся на рыночной площади для задушевной беседы. Они узнали друг от друга, что один и тот же священник приговорил их обоих к суровой епитимье в форме денежного штрафа: одного за то, что тот спал со своей женой во время великого поста, а другого - за то, что он воздержался от этого. Все это полностью противоречило божественной цели продолжения рода. Что же касается собственных нарушений долга, то тут духовенство стояло выше закона. Неудивительно, что во многих странах Европы священники вызывали почти всеобщее презрение.
Сложилась ситуация, при которой религия объединяла аскетические догматы с порочной практикой. В результате наступила реакция. Ее можно отнести к трем основных типам. Во-первых, были аскеты-ортодоксы, которые стремились к достижению прежней чистоты, и церковь приветствовала эту благую цель. Эти ортодоксы - францисканцы и представители других монашеских орденов - пытались возвысить и очистить устоявшуюся порочную практику с помощью как наставлений, так и личного примера. Они не имели прямого отношения к колдовству, за исключением тех случаев, когда они специально занимались борьбой с ним, как, например, инквизиторы. Следовательно, здесь можно их проигнорировать. Реакция второго типа - это реакция еретиков, пытавшихся реформировать церковные стандарты в соответствии со своими убеждениями. Однако, по мнению церкви (а нередко так оно и было в действительности), эти убеждения были позаимствованы из нехристианских источников. Реакцией третьего типа была реакция на древнюю дохристианскую систему верований, которая все еще продолжала влачить жалкое существование в среде наименее культурных людей, имея некоторые точки соприкосновения с магией, практиковавшейся среди представителей интеллектуальной части общества. Это и было колдовство, и именно его внешняя форма, которую оно приняло в тот период, является темой этой книги.
Все эти ереси заслуживают краткого упоминания здесь, поскольку в представлении инквизиторов они были тесно связаны с колдовством. Впрочем, они действительно имели некоторые черты сходства с этим культом. Как в двадцатом веке крайне правые инквизиторы-нацисты обстоятельно рассуждали о евреях, интеллектуалах и марксистах, точно так же церковники в средние века и в эпоху Возрождения со знанием дела рассуждали о евреях, ведьмах и еретиках. В свой список они включали также прокаженных, которых они считали участниками общего дьявольского заговора и которые в соответствии с этим мнением время от времени подвергались гонениям. В наше время в Европе практически не осталось прокаженных в буквальном смысле, зато это слово перешло в общий лексикон политического осуждения. Подавление арианской ереси не принесло единства в церковь. На месте одной сокрушенной секты возникали две новых. Манихеи, альбикойцы, катары, патарины и другие были внешне ничем не примечательны и вначале творили свои обряды тайно.
Так, скажем, вальденсы были лионскими бедняками и вели самый скромный образ жизни. Они были последователями Пьера Вальда из Лиона, который так и не удостоился чести быть признанным церковью, как, например, святой Франциск, представитель того же поколения. Историки нередко отмечали, что вальденсов сжигали практически за те же самые обряды, за которые францисканцев причислили к лику святых. Вальденсы были бедные, простые люди, в чем-то похожие на протестантов, хотя, несомненно, их догматы смешались с догматами других разнообразных ересей тринадцатого века. Многие из них были позаимствованы из учения Питера из Брайса, сожженного на костре в 1125 г., который всю жизнь занимался допротестантской реформацией. Он и его приверженцы постоянно обличали пороки духовенства и вели с церковью войну наподобие «мягкой Жакерии»: подвергали священников бичеванию, заставляли монахов жениться, сжигали кресты и вообще всячески боролись с традиционной верой. Гораздо более важную роль играли дуалистические верования, истоки которых лежали в учении персидского проповедника Мани, распятого еще в 276 г. н. э. Однако концепция Бога, у которой есть две стороны, добро и зло, каждая из которых стремится к господству в человеческой душе, была, разумеется, гораздо более древней.