Наталья солженицына, мифы и факты. Супружеская неверность натальи солженицыной Наталья солженицына
Солженицын, с которым Решетовская прожила 25 лет, вычеркнул первую жену из своей жизни так резко, словно хотел отмахнуться от наваждения. После же того как Александр Исаевич назвал Наталью гэбисткой, его примеру последовали ее друзья и знакомые. В жизнь писателя вошла другая женщина, Решетовскую называли истеричкой и ненормальной, а она просто любила…
Я не хотела мириться с тем, что меня взяли и выкинули, - сказала нам Решетовская. - Столько лет ему было отдано, столько пережито, и финал - «Я женюсь на другой, а ты будь моей любовницей». Как можно было на такое пойти? Нет, я не могла отпустить мужа. НАВСЕГДА ОСТАЛАСЬ БЕЗ ДЕТЕЙ «Какой странный брак», - сказала однажды Галина Вишневская своему мужу после знакомства с первой женой Солженицына Натальей Решетовской. Большеглазая и хрупкая, она показалась ей тогда «вечной невестой из провинциального дворянского гнезда». Этакая маленькая холодно-воспитанная барышня, писавшая в юности стихи и игравшая Шопена… «Нет, они не созданы друг для друга», - резюмировала Вишневская свои наблюдения. Ее пророчества сбылись. Их роман начался еще на первом курсе Ростовского госуниверситета имени Молотова. Саша учился на физмате, она - на химическом. На втором курсе оба записались в кружок бальных танцев, разучивали танго, вальс-бостон. Их роман начался под звуки фокстрота. В первый раз Саша взял девушку под руку на том же втором курсе. А спустя 20 лет точно назвал дату. - У него была феноменальная память, - говорит Решетовская. - Он заучивал свои произведения наизусть. Ведь когда работал в шарашке и сидел в лагере, опасно было вести записи. Саша их непрерывно про себя повторял - и на перекличке, и на работах. На четвертом курсе, в 1940-м, поженились и сняли маленькую комнату недалеко от университета, чтобы всего через год разъехаться: он - на фронт, она - в Ростов, ждать. Однажды в письме Наташа написала, что хочет родить ребенка. Реакция Солженицына была неожиданной: «Какие дети! Рано еще, они станут помехой в будущем творчестве». - Сколько раз он упрекал меня в письмах за обычное желание женщины стать матерью, - вздыхает Наталья Алексеевна. То, что у Решетовской рак матки, выяснилось неожиданно. Сделали операцию, спасли, но навсегда лишили детей. Одна, наедине с тяжелой болезнью-приговором, она еле пережила этот кошмар: мужа посадили еще в конце войны. Единственное, что оставалось измученной женщине - свидания. Когда был карантин и их запрещали, Решетовская шла в Нескучный сад, к которому примыкали стены тюрьмы. Денег на передачи не хватало - помогала мама, Мария Константиновна, которой, со слов Натальи Алексеевны, приходилось спекулировать в рязанском магазине, где она работала бухгалтером, чтобы как-то помочь дочери. 4 года войны и 6 лет лагерей жена ждала мужа, но не дождалась… Я БЫЛА ГЛАВНЫМ ДОБЫТЧИКОМ ДЕНЕГ Когда выяснилось, что супруг неблагонадежный, из Москвы Решетовскую попросили. Она уехала к матери, устроилась в сельскохозяйственный институт. И тут в ее жизни появился Всеволод Сомов, доцент рязанского меда - старше на десять лет, вдовец с двумя детьми. После долгих и настойчивых ухаживаний Наталья сдалась. Оформила развод с Солженицыным. Но за Всеволода Сергеевича пошла не сразу. - Замуж я вышла потому, что знала - у меня никогда не будет собственных детей, а у Всеволода росли два чудесных мальчика. В 1956 году Решетовская получила письмо от Солженицына, в котором он сообщил об освобождении. - Еще когда он был в ссылке, я предлагала переписываться, но Саня отказался: «Либо ты ко мне возвращаешься и всех бросаешь, либо мы прощаемся навсегда»… В 1956-м Сомов не смог меня удержать. Для него мое решение вернуться к Александру Исаевичу было убийственным, он даже хотел с собой покончить. Когда прочитала письмо с просьбой встретиться, подумала, что Саша стремится вернуть прежние отношения. Потом он уверял, что таких мыслей и в помине не было. Но я думаю, были. Когда мы увиделись, он подарил мне все стихи и поэмы, которые за это время написал. И многие из них были посвящены мне. Наталья вернулась к бывшему мужу, у которого обнаружили рак. Солженицын был уверен, что жить ему осталось недолго: еще в Казахстане, будучи в ссылке, он перенес операцию в паху. Врачи сказали, что он тоже не сможет иметь детей. Решетовская круглые сутки сидела у его постели. «Нам дети и не нужны, у нас другое предназначение», - повторял он. В 1957 году они снова поженились, и Александр Исаевич переехал в Рязань. Солженицын любил, когда жена играла Бетховена, Шуберта, Шопена: музыка помогала писать. Но это не помешало ему однажды устыдиться ее музицирования, когда в гостях у Ростроповича Наталья Алексеевна села за рояль. Писатель смущенно опустил голову. «Ну могла бы при тебе и не играть», - как бы оправдывался он перед музыкантом. В быту Солженицын был неприхотлив, но его характер портила вечная экономия дней, часов, минут… Когда-то в письме с фронта он просил жену написать на его могиле: «Здесь прилег отдохнуть человек, которому никогда не хватало времени». После регистрации в загсе супруги практически не бывали в театрах, кино, по поводу чего Решетовская, как говорил Солженицын, частенько «скулила». Александр Исаевич охотно помогал жене на огороде, с удовольствием работал на воздухе. Позже устроился учителем в школу, но преподавал мало, и основная нагрузка легла на Наталью Алексеевну. Ее триста доцентских рублей не шли ни в какое сравнение с его шестьюдесятью школьными. В тратах Александр Исаевич жену ограничивал. Откладывал средства на черный день. - Я, естественно, была главным добытчиком денег. Слава Богу, хозяйством не приходилось заниматься - мама помогала. Но если надо было поехать на рынок за картошкой, это делал Александр Исаевич: садился на велосипед - и вперед. И дрова рубил. Я же помогала мужу в творчестве: печатала рукописи, вела переписку с бывшими заключенными. ЛЮБОВНИЦЫ СМЕНЯЛИ ДРУГ ДРУГА ОДНА ЗА После выхода «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире» Солженицын стал популярен не меньше, чем ныне поп-звезды - письма шли пачками. Их раскладывали отдельно, делая пометки - «романтические», «умные» и т.д. Множество женщин были готовы на все, чтобы помочь Александру Исаевичу в работе. Решетовскую же это коробило - она предпочитала сама печатать произведения любимого и долгое время была его секретарем. Недостатка в женском внимании у Александра Исаевича никогда не было. Говорили, что у него случалось много романов на стороне, но женщины ему нужны были для рождающихся сюжетов. Одной из таких была ленинградка, профессор математики, из-за которой в семье Солженицына разразилась первая крупная драма. - Эта история фактически описана в «Красном колесе». Женщина была моложе меня года на четыре. Выглядела хорошо, а вот мне за бесконечной работой над выпуском произведений было некогда заниматься собой. И Саня увлекся. Поехал в Ленинград, я осталась в Рязани работать над книгой. Перед отъездом мы договорились, что он вернется к моему дню рождения. Но муж не приехал, пришла телеграмма: «Разреши мне остаться в Ленинграде». Я что-то почувствовала и ответила: «Ты - в Рязань, я - в Ленинград, мы - в Москву». Что означало: либо он едет ко мне, либо я к нему, либо мы едем навстречу друг другу. Остановились на последнем. В Москве Александр Исаевич и рассказал о новом романе. Решетовская почувствовала себя обманутой и решила, что не позволит так с собой обращаться. Начала ходить с обязательной прической и маникюром, а потом поставила условие: хочешь - возвращайся, а нет - сделаем тебе изолированную комнату с отдельным входом в квартиру. - Он тогда мне сказал: «Ты столько лет была замужем за другим мужчиной, а тут единственный случай - и так переживаешь». Самое интересное, что после этого напряженного ленинградского романа к нам на дачу приехал Твардовский, чтобы прочитать «В круге первом». Нам удалось скрыть свой разлад. Он так ничего и не почувствовал и невольно сблизил нас. Прослушав «Лунную сонату» в моем исполнении, Александр Трифонович стал восхищаться: «Надо же, жена - доцент, на рояле прекрасно играет да еще машину водит!» Через некоторое время Саша сказал: «Можешь все ленинградские письма из папок выкинуть и уничтожить. Этой женщины в моей жизни больше не существует». Хотя на самом деле это было не так… Первая семейная драма стала началом конца. Александру Исаевичу, у которого словно открылось второе дыхание, как воздух нужны были новые эмоции, ощущения. И он искал их… 27 апреля 1970 года супруги отпраздновали 25-летие совместной жизни. «Выпьем за то, чтобы до гроба быть вместе», - поднял Солженицын свой бокал. А через несколько месяцев узнал, что любовница Наталья Светлова беременна… Солженицын стал все чаще отсылать жену к друзьям на дачу. Говорил, одиночество нужно для творчества. И Наталья Алексеевна верила. Но вскоре выяснила, что в жизни мужа появилась еще одна любовница. Разрыв был нелегким - Решетовская пыталась покончить с собой… - После тяжелого объяснения я выпила 18 таблеток снотворного и заснула. Очнулась уже в больнице. Врачи с трудом меня выходили. ТЕПЕРЬ КАЖДОЕ УТРО СПРАШИВАЮ ЕГО, ПРИДЕТ ЛИ Решетовская долго не давала согласия на развод - бракоразводный процесс растянулся на три года. Светлова за это время успела родить троих. Тогда Солженицын буквально возненавидел бывшую жену, видя в ее действиях пособничество КГБ, который старался держать писателя на крючке. - Суд нас развел. Но следующий, вышестоящий, отменил это решение. Я тогда, не дождавшись прочтения приговора, удрала из зала заседаний с громким плачем и поехала на дачу. До нее было около 280 километров, наступала ночь. Я чувствовала, что силы покидают меня. Выпустила руль из рук и выехала за разделительную полосу. Хорошо на трассе в тот момент было пусто. Но откуда-то появился милиционер. Остановилась, открыла дверцу и, высунув обмякшую руку, продолжала сидеть. Он подошел: «Почему вы не выходите из машины?» «Я устала», - ответила. «Устали? Тогда езжайте в лес и заночуйте». При нем мы с мамой выпили кофе и поехали дальше. На следующий день после завтрака Наталья Алексеевна устроила похороны любви. Она выбрала красивое фото бывшего мужа, завернула его в целлофан и перед скамеечкой предала земле. Листьями Решетовская выложила дату - 20 июня… Дома на стене повесила листок, написала на нем огромную букву «Я» и перечеркнула ее. В этот момент женщина поняла, что больше не существует для своего любимого. - Он потом косил траву и нашел эту могилку. Написал мне: «Как ты могла! Живого человека похоронить?!» После окончательного развода они старались не видеться. На дачу ездили по разным дням. Солженицын не мог ее простить. А после выхода ее первой книги о нем на долгое время постарался забыть о существовании бывшей жены. - Мне кажется, он сделал это, чтобы облегчить свое сердце. У нас все-таки была такая любовь… Только однажды Александр Исаевич позвонил и пообещал реабилитировать бывшую жену в своих книгах - после того, как она умрет. И все равно, по словам Решетовской, она ни на минуту не переставала думать о Саше - том, которого она когда-то знала. Квартира Натальи Алексеевны напоминает музей Сол-женицына, она бережно хранила все документы, связанные с ним, скрупулезно рассортированные по датам. Она жила им, больше помнила о фактах из его биографии, чем о себе. Но с его семьей у Решетовской по-прежнему были очень напряженные отношения. Правда, Александр Исаевич во время болезни бывшей жены выплачивал ей по 3000 долларов в год. Потом же нанял ей сиделку, потому что женщина была не в силах за собой ухаживать. Светлова избегала всякого общения с Решетовской. А сам Александр Исаевич не виделся со своей первой женой 25 лет. На 80-летие Решетовской Светлова принесла огромную корзину роз, новую книгу Солженицына, подписанную им самим, и предупредила: если Решетовская еще будет цитировать его в своих книгах, то дело дойдет до суда… Она простила им все. И каждое утро, просыпаясь, видела перед собой лицо Александра Исаевича. После чего задавала ему в мыслях один и тот же вопрос: «Придешь ли ты ко мне на похороны, Санечка?» В последние три года Решетовская была прикована к постели, сломав шейку бедра. Она знала, что скоро умрет, и часто спрашивала у друзей, как они думают, придет ли Солженицын ее хоронить. Переживала. Умерла в мае 2003 года. Тихо, во сне.
Исаакий Семёнович Солженицын, отец писателя.
Таисия Захаровна Щербак, ростовская гимназистка, будущая мать писателя.
1933 год.
Александр Солженицын школьник.
Декабрь 1937 года.
На втором курсе физмата Ростовского университета.
Одноклассники.
Кирилл Симонян, Лида Ежерец и Саня Александр Солженицын с комсомольским значком на груди.
В университете Солженицын учился на «отлично» и был сталинским стипендиатом, то есть за отличную учёбу получал повышенную стипендию.
Наталья Решетовская
Фотографии к книге "В споре со временем"
"Студенческая пятёрка" - слева направо: Александр Солженицын, Кирилл Симонян, Наталья Решетовская,
Николай Виткевич, Лидия Ежерец. Май 1941 г.
Университет окончен.
Наталья Решетовская, Николай Виткевич, Кирилл Симонян, Лидия Ежерец, Александр Солженицын.
31 мая 1941 года.
Апрель 1940 года.
Александр Солженицын и Наталья Решетовская в дни женитьбы.
Встреча супругов на фронте. 1943 г.
22 октября 1956 года.
Наталья Алексеевна Решетовская и Александр Исаевич Солженицын в Мильцеве.
22 октября 1956 года.
А. Солженицын и Н. Решетовская, Рязань, 1958 г.
Во время путешествия по Сибири.
Озеро Байкал. Лето 1962 года.
28 мая в Москве в возрасте 84 лет скончалась Наталья Решетовская, первая жена Александра Солженицына, российского писателя-диссидента, получившего за свои хроники советских репрессий Нобелевскую премию в области литературы. О причинах смерти не сообщается.
Решетовская была химиком, хорошей пианисткой и мемуаристкой, но отношения с Солженицыным во многом определили ее жизнь.
Они познакомились в 1938 году, когда были студентами Ростовского университета, и поженились два года спустя. В последующие десятилетия они развелись, снова поженились и опять развелись. Их отношения были отмечены горечью, взаимными обвинениями, неверностью, но при этом прощением, примирениями и любовью. В них отразилось время, в которое они жили.
Решетовская родилась в казачьей семье в южном городе Новочеркасске. Ее отец был участником Первой мировой войны, а в гражданскую войну сражался против коммунистов. В 1919 году он бежал из страны. Дочь растили мать и три тетки в Ростове-на-Дону.
Они познакомились с Солженицыным в разгар кровавых сталинских чисток. Через год после женитьбы их разлучила Вторая мировая война, во время которой он был капитаном артиллерии. В 1945 году его арестовали и приговорили к 8 годам тюрьмы за непочтительное высказывание о Сталине в письме другу.
Сначала он находился в печально известной тюрьме на Лубянке. Решетовская каждый день ходила к Нескучному саду в надежде мельком увидеть его. Позднее, когда он находился в тюрьме, а затем в ссылке в Средней Азии, ей было разрешено писать ему раз в месяц, но письма от него она могла получать только два раза в год.
В начале 50-х годов Решетовская устроилась в сельскохозяйственный НИИ в Рязани. У нее был рак матки, но она выжила. С согласия Солженицына она получила развод и собиралась выйти замуж за Всеволода Сомова.
Но в 1956 году, чуть ли не накануне ее свадьбы, Солженицын, подобно персонажу одного из своих романов, вернулся из ссылки. Он подарил ей несколько своих стихотворений, в одном из которых говорилось:
"По ночам, пряча губы в стакане,
Я неслышно шепчу другим,
Любовь моя, мы потратили впустую так много времени!"
В своих воспоминаниях Решетовская пишет, что ответила: "Я была создана, чтобы любить только тебя, но судьба распорядилась иначе".
Они с Сомовым поженились, но вскоре она оставила его и вновь вышла замуж за Солженицына. Несколько лет они мирно прожили вместе.
В 1962 году все изменилось. Солженицын ворвался в литературу, опубликовав в Москве повесть о тюремной жизни "Один день Ивана Денисовича".
Поначалу ему покровительствовал Никита Хрущев. Но утрачивая иллюзии о советской системе, Солженицын становился все более бесстрашным и жестким ее критиком. Его произведения публиковались на Западе, будучи под запретом в Советском Союзе. Он вступил в конфронтацию с властями.
Одновременно его личная жизнь чрезвычайно запуталась. У него было множество любовных историй. Когда Решетовская упрекала его, он отвечал:
"Пожалуйста, пойми меня. В романе я должен описать многих женщин. Ты ведь не ждешь, что всех своих героинь я найду за обеденным столом?"
Раньше он, по сходной причине, настаивал на том, что у них не должно быть детей они помешают ему писать.
В 1970 году (в этот год он получил Нобелевскую премию) Солженицын узнал, что Наталья Светлова, одна из его бесплатных машинисток, ждет от него ребенка. Он рассказал об этом Решетовской. Говорят, она хотела покончить с собой, как Анна Каренина - бросившись под поезд. Они с Солженицыным развелись во второй раз.
В 1973 году Солженицын женился на Светловой. А в 1974-м, после того, как он опубликовал на Западе "Архипелаг ГУЛАГ", советские власти вынудили Солженицына уехать из страны.
По некоторым данным, КГБ завербовал Решетовскую и дал ей задание убедить Солженицына в том, что он не должен разрешать публикацию книги. Позже она опубликовала несколько томов воспоминаний, в которых отзывается о своем бывшем муже очень критически. В книге "Саня мой муж Александр Солженицын" она доходит до того, что отрицает существование системы, описанной "ГУЛАГе".
Она утверждала, что никогда не предавала его.
В 1994 году, после распада СССР, Солженицын вернулся в Россию.
Он помогал Решетовской материально, но личных отношений они не поддерживали. Солженицын дал деньги на организацию ее похорон.
До самой смерти Решетовская жила одна в маленькой московской квартире, в окружении фотографий и вещей, напоминавших о великой любви в ее жизни.
А. Солженицын и Н. Решетовская дома, в Рязани.
Возле дома на Касимовском переулке. Рязань. 1958 г.
Писатель с Натальей Решетовской и хозяйкой "Укрывища", где две зимы подряд писался "Архипелаг ГУЛаг", весна 1965.
Солженицын за работой, записывает то, что сочинено в лагере, фото 1954 или 1955 года
Александр Солженицын и его жена Наталья Решетовская на похоронах Твардовского
Александр Исаевич Солженицын после возвращения из ссылки приехал на место работы своей первой жены в Рязань, март 1957 года, Рязань пристань
А. Солженицын и Н. Решетовская в Сологче. 1963 г.
Обложка издания «Одного дня» в Роман-Газете.
1963 год.
Солженицына Наталья Дмитриевна является редактором и составителем полного собрания сочинений (30 томов), написанных ее известным мужем, которые выходят с 2007 года. Она - российский общественный деятель, член Попечительского совета фонда «Вольное дело» и Попечительного совета возрождения Соловецкой обители. Ни минуты не сидит без дела, не почивает на лаврах успеха мужа и все так же продолжает его дело Солженицына Наталья Дмитриевна. Фонд Солженицына не без ее главного участия был создан в 1974 году в Цюрихе, в 1992 году он был переведен в Москву. Про нее можно сказать, что это очень славная, самоотверженная и трудолюбивая женщина, ставшая помощницей и правой рукой писателя-диссидента Александра Исаевича.
Солженицына Наталья Дмитриевна: биография
Ее девичья фамилия Светлова, она родилась 22 июля 1939 года в Москве. Ее отцом был Дмитрий Иванович Великогородный (1904-1941 г.). Он был родом из ставропольских крестьян и родился в селе Малая Джалга. Потом он учился в Московском институте красной профессуры на литературном отделении аспирантуры. В 1941 году он пропал без вести под Смоленском. Матерью Солженицыной была Екатерина Фердинандовна Светлова (1919-2008 г.), она родилась в Москве и окончила Московский авиационный институт.
Дед Натальи Дмитриевны Светлов Фердинанд Юрьевич (1884-1943 г.) был членом Партии эсеров, затем работал в газете «Известия». За полтора года до ее рождения был арестован, а потом погиб в ГУЛАГе.
Отчим Д. К. Жак (1903-1973 г.) с 1949 года был по образованию статистиком и экономистом, он стал автором ряда статей по статистическому учету. Его младший брат - русский и советский поэт Вениамин Жак.
Образование и карьера
Солженицына Наталья Дмитриевна окончила Московский государственный университет, механико-математический факультет. По окончании аспирантуры осталась работать в лаборатории математической статистики.
Ее первым мужем стал Андрей Николаевич Тюрин, знаменитый советский и российский математик, от которого у Натальи Дмитриевны родился сын Дмитрий (1962-1994 г.), от него сейчас растет внучка.
Встреча с Солженицыным
В августе 1968 года Наталья Дмитриевна познакомилась с Солженицыным. И с тех самых пор она стала его секретарем, редактором и помощником во всех его делах и самое главное - матерью его замечательных трех сыновей Ермолая (1970 г.), Игната (1972 г.), Степана (1973 г.). Официальный брак они оформили в 1973 году.
Солженицына Наталья Дмитриевна выехала с четырьмя детьми из СССР на Запад вслед за своим мужем. В 1976 году их семью лишили гражданства СССР, которое было восстановлено уже многим позже - в 1990 году. И только через 4 года, а точнее в 1994 году, она вместе с Александром Солженицыным и детьми вернулась в Россию.
В 2000 году, 20 сентября, в доме в Троице-Лыково Солженицыны встретились с президентом Путиным и его женой Людмилой.
В 2009 году Путин В. В., уже будучи в должности премьер-министра, изъявил желание пообщаться с семьей Солженицыных. Главной темой их дискуссии стало изучение наследия Солженицына в российских школах.
Александр Солженицын
Заглядывая в биографию Натальи Дмитриевны, нельзя не остановиться на ее муже Александре Исаевиче Солженицыне, который родился в Кисловодске в 1918 году, 11 декабря. К этому времени отец его уже умер, и в 1924 году семья уезжает в Ростов-на-Дону. Там в 1941 году он получает университетское образование, проучившись на физико-математическом отделении. Но вскоре началась война, Солженицын был мобилизован, и после офицерской школы его отправляют на войну. Перед Великой Победой Солженицына арестовывают за антисталинские высказывания в своих письмах, которые он писал своему другу Н. Виткевичу. Александр Солженицын сидел в Любянской и его осудили на 8 лет лагерей. просто невозможно пересказать в двух словах, это была очень интереная личность - наш современный Достоевский, к которому у многих неоднозначное отношение, так как резал правду-матку прямо в глаза.
Творческий путь
Впечатления от лагерной жизни в Новом Иерусалиме, а потом и работы зэков в Москве легли в основу его литературного труда «Республика труда» (1954 г.). Летом 1947 года его переводят в Марфинскую «шарашку», где позднее он опишет свою жизнь в романе «В круге первом». В 1950 году Солженицын находится в экибастузском лагере и чуть позже воссоздает эти события в повести «Один день Ивана Денисовича». В 1952 году у него обнаруживают раковую опухоль, и он переносит операцию по ее удалению. С 1953 года Солженицын находится на вечном поселении в Казахстане, в Джамбульской области, в ауле Кок-Терек.
В 1956 году его реабилитировали, он возвращается в Россию и работает сельским учителем в Рязани. Эту свою жизнь он описывает в произведении «Матренин двор». После против Солженицына опять нарастает борьба. Возможности работать и печататься почти нет, в это время он напишет только произведение «Захар-Калита». Триумф обсуждения его повести «Раковый корпус» (1968 г.) не приносит нужного результата, печататься ему так и не разрешают.
В 1968 году он заканчивает свою гениальную работу над «Архипелагом ГУЛАГ», и после того как вышел первый том, в 1974 году Александра Исаевича арестовывают, лишают гражданства и высылают в ФРГ. Оттуда он переезжает в Швейцарию, в Цюрих. В 1975 году в Стокгольме Александр Исаевич получает Нобелевскую премию и отбывает в 1976 году в США, в Вермонт. Основной его работой становится написание эпопеи «Красное Колесо».
После развала СССР в 1994 году он возвращается на Родину. Проехав всю страну, от Москвы до Дальнего Востока, он активно подключается к общественной жизни в России.
Александр Исаевич Солженицын скончался 3 августа 2008 года в Троице-Лукове. Его тело похоронили в некрополе Донского монастыря города Москвы.
В 1992 году о Солженицыне и его семье был снят замечательный фильм в двух частях под названием «Александр Солженицын» Станислава Говорухина, который посетил его в Вермонте.
Игнат
Нельзя не упомянуть и о детях этой прекрасной четы. Солженицына Наталья Дмитриевна 23 сентября 1972 года в Москве родила сына Игната Солженицына. Сегодня он - уже известный американский и российский пианист, главный дирижер Камерного оркестра Филадельфии (с 1998 года).
Самое первое и сильное впечатление произвела на него 5 симфония Шостаковича, он услышал ее, когда ему не было и 10 лет. После этого его охватило сильное желание заняться серьезной классической музыкой. Он начал обучаться ей под руководством Рудольфа Серкина. Позже учился игре на фортепиано в Лондоне у Марии Курчо и Гэри Граффмана.
Сегодня он живет в Нью-Йорке и учавствует в самых престижных музыкальных фестивалях, в числе которых «Декабрьские вечера» и «Мстислав Ростропович». Игнат стал лауреатом премии «Эвери Фишер».
О жизни семьи Солженицыных снят еще один удивительный фильм под названием «Солженицын. На последнем плесе», где можно увидеть, как в концертном холле «Мейманди» звучит музыка Моцарта и Брамса, оркестр играет под руководством Игната Солженицына.
Ермолай
Старший сын Натальи Дмитриевны Ермолай родился в 1970 году. Он окончил Гарвард, учился в Пристонской аспирантуре и сегодня работает в консалтинговой компании McKinsey, с 1998 года - в горно-металлургической отрасли региона EMEA (Европа, СНГ, Африка и Ближний Восток). Ермолай также является руководителем глобальной экспертной группы по энергетике и сырью, входит в экспертную группу по логистике, инфраструктуре и транспорту. Солженицын специализируется на проектах для нефтегазовой, транспортной, машиностроительной и горно-металлургической отраслей и принимает активное участие в программах по развитию инфраструктуры городов и целых регионов.
Степан
Сегодня вот уже 12 лет Степан Солженицын живет в России. И прежде всего, как и все Солженицыны, чувствует себя русским.
Степан тоже, как и его брат Ермолай, окончил Гарвард и аспирантуру и сегодня является главой московского отделения консалтинговой компании McKinsey. Он занимается всем энергетическим сектором в России и в том числе следит за работой «Росатома», ведь именно эта компания отвечает за строительство в Финляндии АЭС «Ханхикиви».
Заключение
Солженицына Наталья Дмитриевна после смерти мужа через его литературные произведения и фонд открывает правду народу, а также помогает всем тем, кто пережил страшные времена лихолетий и кто нуждается в помощи и поддержке.
Наталья Солженицына
Дома у Солженицына
Беседу вели Юрий Куликов, Марина Завада
В субботу Александру Солженицыну исполнилось бы 92. Последние тринадцать лет он провел в Троице-Лыкове. Тут, на окраине Москвы, писатель впервые за свою скитальческую жизнь обрел на Родине дом в полном смысле этого слова. Как жилось здесь Александру Исаевичу? Почему осиротевший в 2008 году дом не похож на дом без Солженицына?
В преддверии дня рождения писателя обозреватели «Известий» Марина Завада и Юрий Куликов побывали в гостях у Натальи Дмитриевны Солженицыной.
Известия: По извечному российскому разгильдяйству дом в Троице-Лыкове, знаем, строился трудно. Обнаружилось, что протекает крыша, в стенах забыли сделать вентиляционные каналы… Александра Исаевича раздражала эта ненужная канитель? Вы привлекали его к «процессу» хотя бы как эксперта, освоившего в ГУЛАГе специальности каменщика, маляра, паркетчика?
Наталья Солженицына: Упаси боже. Мне было бы жалко на это его времени. Да мы и считали: обойдутся без нас, работали-то профессионалы. Другой вопрос, что время, когда мы вернулись в Россию, было такое обманное. Не то, чтобы дом долго строили, просто построили плохо. Крыша текла при любой оттепели, любом дожде. Три года подряд каждое лето ее перекрывали. А уж как с гидроизоляцией настрадались! В готовом доме бороться с сыростью очень трудно. Мы всеми силами спасали от нее подвал, предназначенный для хранения книг и архива. Как ко всему этому относился Александр Исаевич? Конечно, ему досаждали шум, стук, топтание под окнами. Но в жизни ему в таких условиях приходилось работать, что научился не жаловаться на помехи. Только время от времени спрашивал: когда это кончится?
В ранних зимних сумерках на ведущей к дому аллее еще различимы были дивные кроны высоких сосен, про которые Солженицын когда-то с удовольствием заметил: в России, чтобы увидеть их, обязательно надо задрать голову. Наталья Дмитриевна ждала нас на ярко освещенном крыльце, как всегда подтянутая, бодрая. Провела в гостиную с большим портретом Александра Исаевича на камине. Что-то в этой сдержанно-стильной полукруглой гостиной было необычным. Не сразу сообразили: на огромных окнах нет штор. Массивные деревянные рамы служили как бы обрамлением глядящих в комнату деревьев.
Солженицына: У нас нигде нет штор. Только в гостевой комнате. Отгораживаться занавесками от леса как-то неестественно.
И: Но ночью в окна смотрит мрак…
Солженицына: И замечательно. Растворяешься в мире. Мы же часть всего этого.
И: Александру Исаевичу, наверное, отлично писалось у такого окна.
Солженицына: Да, он упивался среднерусской природой. Всегда считал: ему не повезло, что родился на юге, в безлесье. Сосны Троице-Лыкова его восхищали. И лиственница под окном.
Александру Исаевичу хорошо работалось у этого окна. Троице-Лыково.
И: Вы, коренная москвичка, под влиянием мужа тоже стали «пейзанкой»?
Солженицына: Нет, я обожаю город. Но, во-первых, Троице-Лыково не совсем на отшибе, а во-вторых, оторваться от архива такого размера, перевезти его куда-то невозможно. Я к нему прикована. Смотрите: повсюду книжные полки, еще и в коридоре коробки, а тут у меня бумаги на столах, сумки, портфели - и это лишь малая толика. Такой нескончаемый вокзал: куда бы я ни выбиралась - в издательства, в Фонд - всегда беру с собой какие-то рукописи, книги. Обратно привожу другие.
И: Вот уж вокзал обстановка меньше всего напоминает. Обжитой дом, c большим вкусом.
Солженицына: Во всяком случае, удобный. Нам надо было, чтобы в одной половине жила большая семья, и все могли разговаривать в полный голос, не беспокоясь, что мешают Александру Исаевичу. А другая половина - рабочая. Соорудили дом из двух крыльев, расположенных под углом, звук-то под углом не летает. Это известный архитектурный прием.
И: Вы как-то отпраздновали переезд сюда, новоселье?
Солженицына: Какое новоселье?! Мы бесконечно радовались, что вернулись в Россию, это да. А дом? Так ведь не было, что открыл дверь - все готово, обставлено, начинай жить. У нас же заходишь - коробки, коробки с книгами. Ага, надо их расставлять. Но полок-то нет. Нужно замерять стены, заказывать… И посуды нет. Надо поскорее купить что-то на первое время. Я моталась туда-сюда. И при этом главный труд не останавливался. Мы работали и одновременно обустраивались. Три таких огромных переезда было в моей жизни: сначала в Европу, потом - в Америку, наконец, сюда. Два из них - с маленькими детьми. На мой век хватит, больше не буду. Если жизнь не заставит. Тем более у меня нет специального вкуса к подобным вещам. Я ими занимаюсь поконец рук, как Саня говорил. То есть в часы или минуты, остающиеся от основного дела.
И: Обычно 9 февраля Солженицын отмечал «день зэка». Роковое число, когда в 1945-м его арестовали. Отмерял скудную хлебную пайку, варил баланду, кашу на воде. С юмором замечал: к вечеру настолько входил в образ, что собирал в рот крошки и вылизывал миску. Зачем нужен был этот ритуал, материальное напоминание о том, о чем Александр Исаевич и так помнил ежечасно?
Солженицына: Ежечасно помнить страдания тела нельзя. Если ты сыт, физическое ощущение голода забывается. Память-то забывчива, тело-то заплывчиво… А вот если поголодаешь сутки - появляется знакомый страх: вдруг пищи и дальше не будет. Стертое годами нормальной жизни психологическое состояние возвращается. Александр Исаевич говорил, что время от времени стоит напоминать себе о страданиях плоти. О ее уязвимости. Он в принципе считал, что не нужно слишком баловать свою плоть, ибо это делает человека зависимым. Скажем, я довольно долго курила. Саня уговаривал: «Брось ты курить. Ничего нельзя делать такого (кроме неизбежного), от чего становишься зависимым. Вот арестуют, - в начале 70-х арест был абсолютно реален, - а ты не можешь без сигарет. И твой следователь будет на этом играть».
И: Послушались?
Солженицына: (смеется) Нет, его увещевания не подействовали. Я бросила курить, но по другой причине и в другое время.
Мы уже на втором этаже - в кабинете Александра Исаевича, состоящего из двух просторных смежных комнат. Здесь же крошечная кухонька, где Наталья Дмитриевна разогревала мужу еду.
И: Александр Исаевич не спускался к обеду?
Солженицына: Последние пять лет он болел и редко спускался к общему столу. А то всегда обедали вместе. Обеды были поздние: часов в шесть. Кухня же наверху задумана для того, чтобы в первой половине дня Александр Исаевич ни на что не отвлекался. Вставал он не позже семи. Пил кофе и садился писать. После полудня я подогревала ему ланч. День делился на работы разного характера и разной интенсивности. Утром он писал. Вторая половина дня - накопительная: читал, делал выписки, обдумывал материал, не обязательно к завтрашнему дню - наперед. Спуститься до обеда вниз - значит, волей-неволей отвлечься. Даже короткий бытовой разговор вырывал из сосредоточения. Александр Исаевич был неприхотлив в еде, и ему было все равно, во что одеваться. По-настоящему для него важны были две вещи: свет и тишина. Тишина особенно. В Вермонте у нас на стене гаража висело, как у многих в Америке, баскетбольное кольцо. До трех часов дня - выходные не выходные, каникулы не каникулы - мальчики не смели стучать мячом, зная, что папа работает. Правда, мне кажется, запрет действовал до часу, но Игнат в каком-то интервью утверждал, что до трех. В любом случае в утренние часы никто, кроме собаки, не гавкал (смеется).
Игнат Солженицын, известный пианист и главный дирижер Филадельфийского Камерного оркестра, в эту минуту сидел на корточках у лестничного пролета на втором этаже и нажимал на клавиатуру не рояля, а ноутбука, налаживая в доме внутреннюю компьютерную сеть. Впрочем, Наталья Дмитриевна, ничего не имевшая против самой идеи, чтобы все члены семьи: и она, и Степан, и Ермолай, и часто наезжающий из Нью-Йорка Игнат, и невестки - могли, не выходя из своих комнат, как в офисе, перебрасываться сообщениями, что-то укоризненно шепнула сыну. Пояснила нам:
Ему на днях предстоят два концерта в Петербурге. Мы всей семьей туда полетим. Игнат будет и солировать на рояле, и дирижировать симфоническим оркестром Мариинского театра. Шутки в сторону: Гергиевским оркестром! Я ужасно волнуюсь, а он который час ковыряется с этими компьютерами.
Мимолетной репликой о не вовремя овладевшем Игнатом компьютерном азарте разговор о детях до поры исчерпан. В кабинете Александра Исаевича речь о привычках хозяина, привязанности к населявшим его территорию вещам.
Солженицына: Саня очень любил эту старую кофту на пуговицах, - Наталья Дмитриевна разглаживает складки висящей на спинке кресла серой вязаной кофты. Замечает маленькую дырочку и, машинально продолжая поглаживать, вслух размышляет: - Когда появилась? Надо зашить… - И после паузы: - Здесь прохладно зимой. В молодости Сане нравился холод, его даже прозвали «моржом» - никогда не носил ни пальто, ни шапку. А с возрастом стал мерзнуть.
Пока мог, Александр Исаевич писал, стоя вот за этой фанерной кафедрой, сколоченной под его рост. Видите, она складная. Взял под мышку и понес. Кафедра у нас путешественница: и по России поездила, и в Цюрихе была, и в Вермонте. А старинный письменный стол - петербургский. Году в 69‑м или 70‑м Сане его подарили. Сначала стоял в садовом домике в Рождестве, потом у нас на Тверской. Когда в 74‑м Александра Исаевича выслали и мы поехали вслед за ним, я взяла стол с собой. С нами вернулся из изгнания. В другой комнате два больших простых стола: первый - на колесиках, второй - на аккуратных козлах. Передвигать легко. Их нам сделали в Вермонте. Даже не столяры, а плотники. Разные столы для разных работ. Не надо постоянно перекладывать стопы книг и бумаг.
В день своего ухода Александр Исаевич все утро провел в кабинете, работал, как обычно. Листки последней рукописи, очки, карандаши, ручки… Я стараюсь ни к чему здесь не прикасаться.
И: Говорить о зашкаливающей работоспособности Александра Исаевича стало общим местом. Как и о его всегдашней досаде на себя, если время тратил не на писательство. И все же, каким он был в то вторгавшееся в спрессованный график «личное время», за которое себя не корил?
Солженицына: У нас не существовало деления: это работа, а это - «личное». И Саня, и я по-разному, но бесконечно любили работу и никогда не жили по принципу: проволочили день, закрыли папочку, теперь пошли отдыхать. Каких-то специальных посиделок: давайте соберемся, поговорим о том, о сем, не устраивали. Разговоров-то было много семейных, но обычно они возникали как-то естественно, чаще всего за едой. Вообще мы все в семье едим быстро. Ну просто физически быстро. Если за обедом заходил увлекательный или важный разговор, он продолжался столько, сколько не иссякал интерес. А если нет, все сразу разбегались обратно к своим занятиям. Александр Исаевич не выносил пустого времяпрепровождения, просто заболевал от него. Коли уж не о чем говорить, то нечего и говорить. Это распространялось и на гостей. Вполне мог произнести: простите, дорогие, я уж пойду, мне завтра с утра предстоит трудный кусок. Вставал и уходил. Но вот по субботам в Вермонте дети не ездили в школу - и мы устраивали длинные завтраки.
К «личному времени», если хотите, можно отнести и наши с Саней обсуждения радионовостей и текущей прессы. Мы «делили» газеты и журналы, а самое важное потом друг другу пересказывали. Все крутилось вокруг возврата в Россию. Семья (и дети в том числе) жила надеждой, что это когда-то случится. Порой надежда ослабевала. У нас. У Сани - никогда.
Уже в 80‑е годы вечерами Александр Исаевич начал читать то, что ему не нужно непосредственно для работы. Скажем, с часу до пяти - чтение, необходимое для «Красного Колеса», а после обеда брался за книги, которые хотел перечитать или не читал прежде. По ходу делал пометки. Из этого развилась «Литературная коллекция» - эссе о писателях, достаточно необычные, поскольку писатели о писателях чаще говорить избегают либо отзываются криво. А тут, наоборот, с любовью и захваченностью.
И: Александр Исаевич днем отдыхал?
Солженицына: Практически нет. Хотя у него были большие проблемы со сном. Засыпать-то он засыпал, но вскоре просыпался. Страх, что утром будет не в форме и день пропадет, не давал снова заснуть. Изредка мог прилечь днем. У Сани случалось и в полные сил годы такое состояние, когда мозг от усталости словно изнемогал. Какой-то ступор наступал. Если удавалось минут на десять - пятнадцать забыться, вставал совершенно омоложенный.
И: Вскоре после знакомства вы ошеломили Солженицына своей неутомимостью, вызвав почти сердобольную реплику: «Не слишком ли вы гоните? Не перегружайте себя». Два трудоголика. Эта похожесть создавала лад в семье или дому не хватало немного лени?
Солженицына: Ну, я не знаю. Думаю, лад. Во всяком случае, Александру Исаевичу было с руки, что меня никогда не надо побуждать работать, что тяну сама. Ему это нравилось. Потом, не забывайте, что «Один день Ивана Денисовича» вышел в 1962-м. Человеку было сорок три года, когда опубликовал свою первую книгу! Саня очень, очень спешил. Не рассчитывал, что столько проживет. Он же прошел через страшный рак, метастазы под мышками и по всему животу. Одна опухоль величиной с кулак так и сохранилась в своеобразном известковом бункере после облучения. Саня всегда исходил из того, что времени, может быть, осталось мало. Поэтому - да, не хотел тратить его зря. Это не значит, что писал судорожно. Напротив, Александр Исаевич никогда не торопился, не гнал к концу. Он начинал спешить лишь когда заканчивал книгу. Отдавал мне на прочтение, ждал отзыва, потом перепечатки. Вот тогда (смеется) ему казалось, что уже завтра все должно быть готово.
И: И что вы медленно читаете…
Солженицына: Да, да. Он не упрекал, но очень ждал и давал это почувствовать. Что же до лени, то мы оба (хотя я не помню ни одного прямого высказывания Александра Исаевича по этому поводу) считали ее отвратительной. Сходились, что чем в семье ее меньше, тем лучше. Саня ежедневно занимался с детьми, час в день непременно давал урок математики, либо физики, астрономии. Я же занималась с ними русским и старалась, чтобы мальчики учили по стихотворению в день. Они знали сотни стихов. Когда приезжали гости, мы в их честь устраивали концерты. Звучали музыка, стихи. Отец всегда на этих концертах присутствовал.
И: Это не чересчур - каждый день по стиху?
Солженицына: Не чересчур. Память можно растянуть, как растягивают желудок обжоры. А память - почти единственное, что мы могли дать детям. Память и умение работать с книгой, со словом. Свое ремесло. Александр Исаевич любил повторять: «Ремесло за плечом не тянет». Мы ведь никогда не знали, во что выльется наша жизнь, подорвут - не подорвут, кто, когда и как умрет… И спешили передать детям, что могли. С теплотой вспоминаю вермонтцев. Они сами решили, что нас надо оберегать от пришлых топтунов. В местном магазинчике висела трогательная табличка: «Дорогу к Солженицыным не показываем».
Дети же у нас, к счастью, выросли трудолюбивыми. Отец проповедей им не читал, а я не раз толковала вслух об отвращении к лени. Когда ребята были уже подростками, я им говорила, как бы шутливо, что любимой женщине надо уметь прощать всякие недостатки, но нет ничего хуже женщины злой и ленивой. На таких не женитесь. (А большего требовать - это уже быть старухой из «Сказки о рыбаке и рыбке».) Послушались. На таких не женились (смеется). Всеми невестками я довольна.
Известия: При том, что у Александра Исаевича была уйма недоброжелателей, еще больше тех, кто стремительно подпадал под его обаяние. Вы - тоже. Дело ведь в вашем случае не только в его идеях, книгах, а и в мужской харизме, по-видимому?
Наталья Солженицына: Что говорить, Саня притягивал, как магнит. Для меня он оставался привлекательным до последнего дня. Его обаяние чувствовали многие. Он был как-то органично галантен и внимателен к женщинам. Ирина Алексеевна Иловайская, несколько лет бывшая секретарем у нас в Кавендише, говорила, что, когда приходила к Александру Исаевичу (а у него и в вермонтском кабинете было зябко), он заботливо набрасывал ей на плечи пиджак: «Меня аж с ума сводило, каким движением он это делал». Мне кажется, у Сани и лицо было особенное. И чем дальше, тем больше. У него было лицо из тех, на которые хотелось смотреть и смотреть, трудно оторваться.
Работая, Саня был немногословен и очень сосредоточен. Он выглядел строгим ко всем, кто пытался ему помешать. Да я и не допускала этого. И сама не мешала.
И: Повезло ему с вами.
Солженицына: А мне с ним повезло. Нам друг с другом повезло. Это правда. Когда Саня не был в напряженном, сдавленном состоянии, то становился открытым, мягким, бесконечно милым. На редкость деликатным. Солнечно улыбался. И очень заразительно смеялся. Он был отличным рассказчиком. Мальчики сейчас вспоминают многое из того, о чем отец говорил за столом. У сыновей это осело в памяти, они порой удивляются: «Как ты не помнишь?»
Праздничных застолий с Александром Исаевичем было много (вопреки, мне кажется, сложившемуся у вас впечатлению). Мы отмечали все детские дни рождения (как-никак четыре мальчика!), день рождения моей мамы. Ее Саня очень любил. Плюс Рождество, Пасха, наезды друзей - Никиты и Маши Струве, Славы Ростроповича, которого с Саней связывала тесная дружба, еще одной близкой семьи: И всегда у нас был веселый, вкусный, красивый стол. Готовили мы с мамой. Я по сей день делаю пасхи, куличи, пеку крошечные слоеные пирожки. Закончим с интервью - пойдем пить чай с любимым Саниным кексом. У него был такой кекс, без которого жить не мог (смеется). Я и теперь его пеку, как бы для Сани.
Мама во всем помогала. Она была чудная, тоже счастье моей жизни. «Главный инженер» нашего дома. Руки у нее были правильные - чинила лампы, утюги, замки, игрушки. Отлично рисовала. Из готовки на ней были непременные щи и котлеты. Саня шутил: «Нельзя допустить, чтобы мы вернулись в Россию, а дети не знали, что такое щи». Это воспринималось с улыбкой - в качестве абстрактной фигуры речи. Вернемся ли? Но мы вернулись. И дети знали, что такое щи…
К слову, Саня обладал неиссякаемым чувством юмора. При том нередко сетовал, что в собственных книгах юмора ему не хватает, считал это недостатком.
И: Даже в трагическом «Архипелаге» хватает остроумных мест…
Солженицына: Я тоже так думаю. Всюду… Однако себя он критиковал сурово.
И: В какой форме проявлялись недовольство Александра Исаевича, плохое настроение?
Солженицына: Он замолкал. Если был недоволен, если ему казалось, что я виной чему-то или что-то не так делаю, то просто замолкал, иногда надолго. Он не хотел обижать словами. Александр Исаевич не был упречным человеком. Он был упречным по отношению к себе. Вот себя страшно корил, когда думал, что сделал ошибку. Она его терзала. С возрастом он становился мягче к окружающим, но делался суровей к себе. Мысленно прокручивая жизнь, горько осуждал себя. В частности, за то, что был недостаточно внимателен к матери. Эта боль жила в нем последние лет двадцать.
И: Вас выводило из себя молчание мужа?
Солженицына: Я пыталась вести себя так, будто ничего не случилось. Но если видела бесполезность, прекращала попытки и тоже замолкала.
И: И долго вы так могли?
Солженицына: Могла. Но меньше, чем он. Обычно размолвка продолжалась до первого неотложного дела, которое приходилось обсуждать. На этом все рассасывалось. Никаких сцен друг другу мы никогда не закатывали. Хотя, бывало, бурно выясняли… нет, не отношения - спорили. Я ужасная спорщица. Спорили мы страстно. И иногда, как свидетельствуют дети, очень громко. Но это так, поиск истины.
И: А как выражались нежность, признательность?
Солженицына: Как у всех людей: в жестах, голосе, словах. Саня умел быть покоряюще нежным… Ну да, нам выпало много тяжелых моментов. Жизнь бывала беспросветно трудной. Но друг с другом нам никогда не было трудно.
Почему я сказала, что нам обоим повезло? Не было, как это случается, такого зияющего противоречия, чтобы семья шла поперек долга. Мы были едины, так сплетены, что кто бы из нас двоих ни захромал, сразу хромала вся телега. Саня всегда сочувствовал моим трудностям, которые могли не совпадать с его (на мне были дом, дети, Фонд), огорчениям, которые он не всегда разделял, говоря, что не стоит что-то принимать близко к сердцу, - но при том всегда был рядом. Думаю, это и называется гармония.
И: Когда на 50-летие муж преподнес вам розы, вы не без иронии записали в дневнике: «Вот уж из ряда вон». Гармония гармонией, но вас не задевало отсутствие стандартных знаков внимания? Или это с лихвой перекрывалось бездной нестандартных?
Солженицына: Меня не только не задевало отсутствие стандартных знаков внимания - я их страшилась и не хотела никогда. Потому что всякий стандартный знак внимания может служить ширмой, прикрывающей отсутствие искренних чувств.
Когда у нас с Александром Исаевичем все началось, был такой бурный роман, он приносил мне свои любимые ландыши. И мне они нравились куда больше капризных роз именно непомпезностью. Я высоко ценила внимание и низко - его тривиальные знаки. А самого внимания было с избытком. Саня постоянно давал мне пищу для некоторой гордости, проще говоря - для счастья. Его слова - что он может на меня положиться, что ценит точные замечания, что у меня «хорошее ухо» - казались самым высоким комплиментом, какой только возможен. Поскольку мы много работали вместе, я слышала подобное нередко. К Саниным словам нельзя было привыкнуть, его одобрением нельзя было напиться. Пьешь - пьешь, и каждый раз ну просто живая вода из колодца. Я ведь не была застрахована от того, что в чем-то ошибусь, могу промахнуться. И Санино восхищение, что почти не промахивалась, удивленная благодарность, щедрая похвала - всякий раз были для меня сверкающим орденом.
А ритуалы? Я вообще выросла в не «ритуальной» семье. И Саня терпеть не мог ничего показного. Конечно, у нас с ним были свои тайные даты. Александр Исаевич обычно не носил обручального кольца. Оно на правой руке мешало ему писать. Держал его в выдвижном ящике туалетного столика своей мамы, которым, как и ее старинным круглым барометром, очень дорожил. Там же всегда хранились наши венчальные свечи. Всякий раз по известным только нам датам Саня надевал кольцо.
И: Вы напоминали?
Солженицына: Ни разу в жизни. Он сам эти дни держал в памяти. Я-то как раз могла забыть. И если такое случалось, он укоризненно смотрел на меня и стучал своим кольцом о мое.
…Чего Саня особенно избегал, так это пышно праздновать свои дни рождения. Мы любили отмечать их тихо вдвоем. Но это редко удавалось. А Саня всегда «играл на понижение», заранее начинал подговаривать: «Давай только чай, и не больше». Но я, конечно, пекла пироги. Дети дарили подарки. Я тоже. Хотя знала, что от меня лучшим подарком для него (смеется) было бы успеть к этому дню закончить какой-то пласт работы.
И: В последние годы Александр Исаевич сетовал на немощь, бессилие?
Солженицына: Всерьез он стал болеть в 2003 году. После декабря 2002-го уже не выезжал из Троице-Лыкова. Когда у Сани отказала левая рука, у него наступил довольно долгий период такого внутреннего роптания: «Я уже все сделал на этой земле. Почему Господь меня не отпускает?» И все равно садился к столу. Вздыхал: раньше мог работать 16 часов в день, потом - 14, 12, а тут уж только 8. Но работал, повторяю, до самого конца. Третьего августа в девять вечера я его уложила, Саня уснул. А в десять проснулся, позвал меня, и начался его отход. Он ушел до полуночи.
Последние полтора года Александр Исаевич почти не принимал гостей. Не хотел общаться в инвалидном кресле. У него (на поздней фотографии видно), - Наталья Дмитриевна оборачивается и показывает снимок на полке за спиной, - стал лик, а не лицо. Пока не сделали операцию на сонной артерии, он был совершенно прозрачный, бело-голубой. Операция подарила ему полтора плодотворных года. Они были очень светлыми, хотя и трудными физически. Но Саня больше не роптал. Дух оставался мощным, а силы убывали на глазах. Мне он виделся раненым воином…
Но если оглянуться - ведь Александр Исаевич прожил счастливую жизнь.
И: С другой стороны, такая тяжелая судьба.
Солженицына: Он ее не воспринимал как тяжелую. Как трудную - да.
И: Это же синонимы.
Солженицына: Нет. Трудность - не обязательно плохо. Ну, трудно… Пробьемся. А тяжесть - это что-то очень негативное, давящее. В Сане же всегда была жизненность огромной, динамичной силы. Правда, под конец он начал терять оптимизм из-за всего того, что видел вокруг. Он уходил в большой тревоге за страну. Не был уверен, что она сохранится как таковая.
И: Когда вы с особой пронзительностью ощутили: Александр Исаевич ушел и никогда не вернется?
Солженицына: Вы знаете, его физическое отсутствие я ощущаю непрерывно. В первые несколько месяцев это случалось на каждом шагу. Накатывали такие внезапные, нестерпимые удары. К ним невозможно подготовиться и нельзя привыкнуть. Вдруг всплывет какая-то деталь и собьет тебя с ног. Например, умываюсь, попадается на глаза его зубная щетка, и тут прокалывает - не мысль даже, а какое-то пронзительное физическое осознание, что больше он до нее никогда не дотронется. Или нательный металлический крест. Саня на ночь клал его в изголовье. А утром надевал, таким круговым движением. Теперь крест живет со мной. Я то свой ношу, то - его.
А нефизического ухода Александра Исаевича ни разу не испытала. Такого момента просто не было. Скорее всего, и не будет. Я ежедневно работаю, живу с его текстами, его почерком… Это, вспоминаю, писалось при мне, это мы вместе редактировали. Слышу Санин голос, его особые интонации. Он настолько не ушел из моего ежедневного мира, что мы с ним словно не разлучились.
И: В качестве теснейшей «сотруженицы» Солженицына вы лучше всех знаете, действительно ли Александр Исаевич закончил намеченное им на земле. Что из оставшихся дел он с доверием переложил на ваши плечи?
Солженицына: Мы никогда не избегали разговоров о смерти, говорили о ней без страха и трезво. Александр Исаевич наказывал: «Когда меня не станет, вот это первое сделаешь, потом второе, третье…» Он нередко предупреждал: «Смотри, девка, не успеешь. Не разбазаривайся». Это если я, допустим, зачастила на концерты в консерваторию. Мне казалось: ерунда, все успею. И только теперь понимаю, насколько он был прав. Оставленное наследие неохватно. Предстоит опубликовать немало еще неизданного. Вот «Дневник романа». Саня писал его более 25 лет, параллельно работе над «Красным Колесом». Жанр неожиданный: дневник работы над романом о революции 1917 года - не жизни во время работы, а самой работы. Там всё: и сомнения, и счастье находок, и возмущение пойманными за руку лгунами-свидетелями, и отчаяние, что взялся за необъятное и не сумеет закончить… Дневник был Саниным дружком, с которым он разговаривал помимо меня. Александр Исаевич не предполагал его публиковать, но, когда кончил «Красное Колесо», перечитал и сказал: «Когда-нибудь можно и издать. Давай все-таки приготовим». В 1990 году я его перепечатала. «Дневник Р-17» составляет целый том собрания сочинений, которое я готовлю к печати. Это Собрание сейчас моя главная работа. Пока, вы видите, стоят четырнадцать томов, два - на подходе. Всего же томов должно быть тридцать.
Одновременно разные издательства перепечатывают «В круге первом», рассказы, «Раковый корпус». Предлагают составить хрестоматию для школьников, отдельно издать «Крохотки». В связи с выходом школьного «Архипелага» учителя просят о встречах. И в общем, нелепо вставать на пути этих желаний. Но как на все найти время? Я сама за рулем, летаю по Москве (или томлюсь в пробках) и к вечеру еле доволакиваюсь до дома. Все-таки Троице-Лыково - это загород. Любая вылазка съедает день.
Да, надо торопиться. В первый раз я почувствовала тревогу, что «не успею», когда лишь притронулась к архиву. В Женеве есть знаменитый музей Мартина Бодмера. Этот человек долгие годы собирал редкие рукописи, создал ценнейшую коллекцию: там и древние папирусы, и рукописи Гете, и партитуры Моцарта, Бетховена… С мая по октябрь будущего года в музее состоится выставка рукописей Солженицына. Не будь этого предложения из Швейцарии, я еще даже не подступилась бы к архиву. А теперь вытащила кое-какие ранние вещи, скажем, довоенный блокнот в клеточку, где Саня - первокурсник - делал наброски к «Красному Колесу». Это будущие самсоновские главы.
Страницы, страницы… Столько всего интересного: тетради путешествий, встреч, разрозненные листки с мыслями, впечатлениями. Количество разнообразных записей ошеломляет. Сам Александр Исаевич считал, что, когда мысли воплотились в книгу, заготовки можно выбросить. Кое-что и выбросил. Но гораздо больше осталось - все это тоже архив. Значит, постепенно буду читать и решать, что делать. Если успею…
И: У вас с Александром Исаевичем пять внуков. Они сознают, какую громкую фамилию носят?
Солженицына: Мне кажется, вполне. Два наших сына - Ермолай и Степан, живут в Троице-Лыкове. Работают в международной консалтинговой фирме. Ермолай - управляющий директор московского офиса. Оба получили прекрасное образование, учились в Гарварде, Принстоне и Массачусетском Технологическом. Хорошо знают мир, языки. Здесь женились на русских девочках. У Ермолая и Нади двое детей: Екатерина и Иван, уже большие. Девять и восемь лет.
Игнатичей же трое: Митя, Анна и Андрей. Игнат с ними ежегодно приезжает в Москву. Жена у него американка, милая, красивая женщина, врач. Приняла православие и выучила русский язык до такой степени, что, по крайней мере за столом, мы не должны переходить на английский. И дети свободно говорят, читают и пишут по-русски. С самого рождения Игнат общается с ними только на русском. Этим летом я впервые после возвращения в Россию на две недели «взяла отпуск», ездила в Вермонт, собрав там всех внуков. По утрам заканчивала корректуру школьного «Архипелага», вечерами же мы с детьми сначала прочитали, а потом поставили сцены из «Ромео и Джульетты».
Рабочий стол Александра Солженицына. Троице-Лыково.
Декабрь 2010 года (фото: Олег Паршин)
Солженицына: Вы удивитесь, но наши сыновья долго не знали, кто их отец. То есть не знали, что он знаменитый. Папа и папа. Работает и работает. Ну, писатель. Сидит и пишет. Мы переехали в Америку из Европы, когда Степе было два года, Игнату - три, Ермолаю - почти пять. Потом дети подросли, пошли в школу. Но мы жили в лесу - Вермонт достаточно глухое место - и не старались рано сообщать детям, до какой степени их отец известен. Наоборот, всячески этого избегали. Как раз накануне Степа забавно рассказывал за столом (вчера был тот редкий счастливый вечер, когда все братья собрались вместе), как однажды он пришел из школы и спросил бабушку: «Слушай, а что такое говорят, будто нашего папу все знают?» То есть он у бабушки стал допытываться, поскольку находился в неведении. А мы были этому неведению рады. Чем дольше они не догадывались о мировом признании отца, тем дольше росли нормальными детьми. Всякая исключительность способна изуродовать. Это палка о двух концах. Даже, скорее, об одном.
Что же до внуков, то они живут в мегаполисах: в Москве и Нью-Йорке. Здесь невозможно расти, не имея представления, насколько известен Солженицын. Но я младших держу строго. В смысле: что из того? Для них слава деда означает одно - они должны быть достойны унаследованного имени.