Равенсбрюк списки заключенных. Ад на земле — женский концлагерь Равенсбрюк
Прочитали: 9662Николаевская девушка сумела пережить "марш смерти" и выбраться из "женского ада", коим ей на всю жизнь запомнился немецкий концлагерь Равенсбрюк.
В глазах печаль и боль утраты. Не дают покоя воспоминания, которые по ночам приходят во сне страшными кошмарами. Эти болезненные страницы памяти заставляют бывших узников рассказывать пережитое.
Ведь, возможно, благодаря этим рассказам мы поймем, как и при каких обстоятельствах погибли миллионы людей.
Жилые дома охранников СС
Шевченко Нина Исааковна - одна из тех, кто выжил и вернулся на Родину из «женского ада». Именно так в народе называли «Равенсбрюк», концентрационный лагерь Третьего рейха.
Находился он на северо-востоке Германии, в 90 км от Берлина. Это был один из самых крупных концлагерей. Количество зарегистрированных заключенных за все время его существования составляет более 130 тыс. человек. Из числа этих заключенных и наша героиня.
После окончания Вознесенского медицинского колледжа, ее совсем молодую и юную 17-летнюю девушку, отправили на фронт лечить советских солдат. Сначала Нина оказалась в городе Одесса, затем их медицинский отряд перенаправили в Крым. Именно здесь и произошел переломный момент в жизни многих девушек, а именно 536 медработников и связистов, которые в 1943 году попали в плен.
Узницы, эвакуированные шведским Красным Крестом
Сначала на их пути был лагерь под городом Славута. На данном этапе заключенным предложили работать на немецких заводах по изготовлению военной техники, но, как говорит сама Нина Исааковна: «Мы отклонили их предложение, мы не хотели делать смерть нашим солдатам, нашим людям, нашей Родине... и за это нас отправили в смертный лагерь. Но перед этим над нами жестоко издевались. Мы несколько дней ходили кругом на расстоянии полметра друг от друга, при этом нам не давали ни поесть, ни попить. После этих каторг, каждого по одному вызывали и делали повторное предложение. Но, я говорю, мы, все, все, кто был - 536 женщин - отказались».
Далее Нина Исааковна продолжает рассказ о новом этапе своей жизни, пребывании в концлагере: «Мы попали в очень страшное место, и была в этом аду два года и два месяца. Как только нас завели на территорию «Равенсбрюке», сразу же начался раздел заключенных: стали формировать рабочие отряды. Так случилось, что попала я в закройный цех».
После этих слов в глазах старушки появилось еще больше слез, которые так и вырывались из ее голубых печальных глаз... Больно смотреть и слушать эту страшную исповедь пленницы...
«Однажды, во время работы я порезала палец, казалось бы порез был недостаточно страшный, но старшая по нашему цеху повела меня в медпункт, где как раз на тот момент, находились все штатные врачи. Сначала медработники осмотрели мой палец... и вдруг на меня надели маску, положили на операционный стол и начали вводить наркоз (ред. - с 1 августа 1942 в лагере начали проводить медицинские эксперименты над заключенными). Тот наркоз был изобретен именно врачами «Равенсбрюка», и именно на мне его исследовали. Знаю, что после прихода в себя вела себя достаточно агрессивно, бросалась на людей, билась, было агрессивное состояние, вообще, ужас».
Женщины-заключённые на строительстве лагеря Равенсбрюк
Заключённые лагеря в бараке
Молодая советская медсестра уже потом узнала, что это были за лекарства. Дело в том, что на территории лагеря работала украинский врач, именно она рассказала об эксперименте фашистов Нине Исааковне.
Кормили пленных скудно: черпак кофе (если его можно так называть) на завтрак, на обед-баланда из свекольной ботвы, а на ужин - ломоть хлеба неизвестно из чего...
Заключённая Богумила Бабинская, показывает шрамы от четырёх глубоких порезов на бедре, полученных в результате медицинских экспериментов
Чем больше углубляешься в судьбу этой женщины, тем больнее становится на душе...
Бывшая заключенная дальше рассказывает о специальных парадах (ред. - в конце 1944 года, после визита Гиммлера в «Равенсбрюк», комендатура лагеря получила приказ о ликвидации всех старых, больных и недееспособных заключенных). В «женский ад» прибыла экспертная комиссия по уничтожению, среди которых был унтерштурмфюрер СС Иоганн Шварцгубер - начальник лагеря «Освенцим-Биркенау». Именно после того, как нога этих нелюдей ступила на землю «Равенсбрюка», началась массовая организация ликвидации всех, кто считался недееспособным к эвакуации. Таких выбирали на специальных парадах (эту ужасную картину можно наблюдать в фильме Спилберга «Список Шиндлера» - ред.). Недееспособным выдавались розовые идентификационные карточки с буквами «V.V.» (лагерь смерти, убить).
Почтовая карточка полевой почты СС, отправленная из крематория концлагеря Равенсбрюк администрации кладбища Эльмшенхаген
Удостоверение личности одной из охранниц лагеря Равенсбрюк
«В одном из таких «парадов» принимала участие и я... К сожалению, тогда у меня была сильно опухшая нога и этот «танец смерти» оказался для меня страшно нервным и болезненным» - вспоминает женщина.
Но рядом были те, благодаря кому и «станцевала» свой «танец» девушка. Чешки, полячки помогли ей: при подходе к «эксперту» они прикрывали ноги Нины, именно таким образом ей удалось избежать «конца». «При приближении к этим зверям (экспертной комиссии- ред.) на душе становилось пусто, пугающе тебя вот-вот могут забрать и все...».
«Осенью у нас построили крематорий, это был большой ужас. День и ночь из труб шел дым, там никогда не останавливалась работа. Иногда, подходишь туда, а там остатки частей тела лежат под открытым небом ». Все это потом снилось Нине Исаковне. Часто она просыпалась и продолжает просыпаться в холодном поту. «Этот ужас никогда и никак не забыть...».
Крематорий
Печь крематория
А дальше «марш смерти» ...27 апреля 1945 началась эвакуация лагеря. За исключением 3500 оставленных на месте недееспособных и детей, около 20 тысяч заключенных погнали в западном направлении. 28 апреля марш достиг коммуны «Ретцов», здесь находился внешний лагерь «Равенсбрюка». Это был первый пункт отдыха для колонны. Следующей станцией и пищевым пунктом для заключенных и охраны стал другой внешний лагерь «Равенсбрюка» - «Мальхов». Именно здесь многие получили горячие продукты. Для большинства из пленных лагеря это место стало конечным пунктом «марша смерти». Охрана СС заперла ворота лагеря и бараки. Но уже вечером «Мальхов» был полностью свободен от фашистов. Они убежали, потому что недалеко уже разрывались снаряды нашей армии. На следующий день концлагерь был спасен советскими войсками. «Увидев наши танки, наших ребят, мы все начали бежать, им навстречу, мы целовали их, мы плакали от счастья... Это был конец «конца» и начало «начал»... Опять влажные глаза... Тишина... А в голове... воспоминания...».
После освобождения Нина Исааковна осталась в Германии, чтобы лечить солдат. Медсестра пробыла на чужой земле до победного дня.
Возвращение на Родину молодой, но уже достаточно истерзанной души далось крайне болезненно. Пережитое значительно сказалось на психическом состоянии женщины. Только после длительного лечения она вернулась к обыденной жизни. Продолжила карьеру медика, нашла свою любовь - героя социалистического труда Владимира Григорьевича Шевченко, с которым прожила всю свою жизнь.
Фото узниц лагеря и книга памяти в музее Равенсбрюке
92 тысячи женщин 18 национальностей оставили свои жизни в Равенсбрюке
Памятник «Две Женщины» в крематории перед Стеной Наций
Как рассказала Шевченко, она и сегодня поддерживает связи с бывшими заключенными. Среди ее подруг есть чешка Гелена, которая в 70-е годы вместе с мужем приезжала в Украину. Но, к сожалению, сегодня информация о ней отсутствует. Другие же живут на просторах бывшего СССР. Кто в Москве, кто в Одессе, а кто в 5-ти километрах от Нины, в соседнем городе.
Нелегкая судьба этой утомленной жизнью женщины. Бог сначала подарил, а потом забрал обоих сыновей... Страшная одинокая старость после стольких страданий...
Судьба не всегда справедлива с нами, но с кем-то она несправедлива всю жизнь...
Евгений ПриходькоВ начале 1944-го лагерю Равенсбрюк было уже четыре года. Позади у него долгое, полное преступлений прошлое.
Об опытах на людях в Равенсбрюке мы услышали еще в карантине, сразу после прибытия в лагерь. Потом много говорили об этом с нашими подругами-«кроликами», которых содержали в том же, 32-м, блоке, что и нас. Суды над врачами лишь подтвердили точные данные, навсегда оставшиеся в памяти узниц. Уже после освобождения в 1948 году в Париже я помогла Нине Иваньской привести в порядок ее воспоминания, тем самым мы запечатлели в письменном виде «устную науку тюрьмы»...
Тотчас после «операций» польские узницы Равенсбрюка узнали, что стали «подопытными кроликами» для хирурга-эсэсовца с мировой известностью: профессора Карла Гебхардта, друга детства Гиммлера и руководителя роскошной клиники в Гогенлихене, предназначенной для бонз третьего рейха. Клиника находилась неподалеку от Равенсбрюка. Жертвами этого знаменитого профессора были, в основном, юные студентки из Люблинского университета в Польше; даже гимназистки, еще не вышедшие из детского возраста.
С первого дня наши подруги-«кролики» полностью доверяли нам, мы отвечали тем же. Когда им удалось украсть в душевой фотоаппарат с неиспользованной пленкой и заснять свои изуродованные ноги (они понимали, что будут уничтожены, и хотели, чтобы остались улики), то доверили катушку мне.
Первыми узницами Равенсбрюка были заключенные из Германии, потом из Австрии, затем из Чехословакии и Польши. Те из них, кому удалось выжить, занимали в 1944 году важные места в лагерной «параллельной иерархии». Некоторые из них злоупотребляли этой властью. Непрерывно сталкиваясь со смертельным риском, приобрели навыки опытных крыс, наблюдали за нашими охранниками, как за микробами.
Стаж и умение писать по-немецки обеспечивали им место в первых блоках, соответственно чистую одежду, воду для мытья, кровать с простыней и одеялом, нормальное лечение в случае болезни, кое-что дополнительно к пищевому рациону. Кроме того, они могли устроиться так,
Фрагменты из книг «Равенсбрюк» и «Никто из нас не вернется» включены в сборник «Голоса», подготовленный к изданию московским историко-литературным обществом «Возвращение».
- 61 -чтобы получать посылки, старшие эсэсовцы знали их в лицо и не спускали на них собак, приученных рвать заключенных.
В канцеляриях комендатуры, ревира, политического отдела и отдела труда лагерники, именуемые секретарями, подсчитывали зарплату эсэсовцев и всевозможные доходы, сортировали досье, вели статистику, печатали и читали корреспонденцию, за исключением писем со специальной пометкой. Другие секретари обходили утром и вечером все блоки (в том числе, в 1945 году, блоки малого лагеря истребления в Укемарке), чтобы составлять списки живых, номер за номером, и подсчитать умерших. Эти данные переносили в списки пяти типов, которые ежедневно велись в четырех вышеупомянутых службах.
Списки пятого типа велись ежедневно в крематории заключенными-мужчинами, присланными из соседнего мужского лагеря...
В обычное время новости передавались внутри узких групп, но когда угроза или скандал достигали особого размаха - уничтожение и эксперименты над заключенными в 1942 и 1943 годах, случаи уничтожения в газовой камере в 1945 году,- тысячи пар глаз, неотступно устремленных на эсэсовцев, фиксировали буквально все. Затем начинался обмен сведениями.
В лагере Равенсбрюк, маленьком зловещем городе с его почти пятидесятитысячным населением, источником информации служили также полторы тысячи охранников и охранниц.
И те, и другие часто переводились из лагерей на Западе в лагеря на Востоке, они не могли не знать о многочисленных зверствах. Несмотря на приказ молчать, молчали не все. Особенно если среди заключенных попадались молодые, красивые и умные соотечественницы, которых они встречали каждый день, хотя и действовал суровый приказ Гиммлера, предписывавший не сближаться с ними...
Возьмем для примера лишь один день, когда были казнены наши подруги, служившие в английской армии (мы называли их «парашютистками»). В этот день все девять молодых женщин были собраны в одном блоке, им приказали оставить там обувь и одежду, за исключением платьев. Босиком, они вышли через главный вход, сопровождаемые старшей надзирательницей Рут Нейдек... В тот же час дорога, проходившая перед крематорием и ведшая к заводам Сименс, была перекрыта эсэсовцами.
Несколько дней спустя нумерованные платья несчастных жертв были обнаружены на складе одежды.
В Равенсбрюке весной 1944 года я впервые услышала о сталинской каторге, которую еще не называли ГУЛАГом...
Одержимая, как и многие из нас, желанием сохранить все, что знала, Грета последовательно рассказала нам о советской ссылке и о лагере в Караганде. Аниз переводила.
Грета родом из крестьян: отец - консервативный баварец, мать - либеральная пруссачка. В коммунистическую партию она вступила двадцати лет. В 1931 году партячейка посылает ее в Москву, через год она снова возвращается туда, но уже со своим мужем - Хайнцем Нойманом, депутатом, членом ЦК и шеф-редактором печатного органа партии.
Хайнц Нойман - искренний коммунист, блестящий публицист и оратор - был, по всей видимости, одним из тех людей, которые всегда оказываются в гуще международных событий (так, в 1926 году партия направляет его в Кантон разжигать там революцию: тогда она была нужна Сталину, добившемуся переизбрания в ЦК на XV съезде. Позднее он позволил Чан Кай-ши потопить эту революцию в крови...). В год написания «Условий человеческого существования» Мальро не был в Кантоне, а вот Хайнц Нойман там был.
Однако в 1932 году Сталин вызывает Поймана в Москву и устраивает ему нагоняй.
С высот ЦК и русской империи он приказал немецким коммунистам голосовать с нацистами против Версальского договора. Немецкие коммунисты действительно были против Версальского договора. Но они вовсе не хотели поддерживать своими голосами нацистов. И все же приказ есть приказ, они повиновались, но неохотно. Сталин упрекает Поймана как раз в этой пассивности. Он якобы даже обозвал его «сектантом» и еще заметил: «Гитлер тонко чувствует настроения масс...» Что ж, вполне справедливое замечание, необычно лишь слышать его от Сталина.
Подчинившись, но не покаявшись, Нойман возвращается в Берлин, сохранив там свои посты в рейхстаге, в ЦК, в редколлегии «Роте Фане». Два раза подряд - по случаю региональных выборов - он передает приказ Москвы голосовать против Версальского договора, то есть со сторонниками Гитлера. Но не достаточно просто повиноваться и даже быстро повиноваться: следует это делать с удовольствием. А этого явно не заметно...
Во время тех драматических недель, в ходе которых решается судьба Германии, Европы и 50 миллионов человек, которым еще предстоит погибнуть, Нойман получает приказ оставить все свои посты и отправиться в Испанию, где еще не вспыхнул франкистский мятеж. Он огорчен, но повинуется...
Грету, мироощущение которой до сих пор определялось преимущественно Пруссией и партийным аскетизмом, настолько потрясло открытие Испании, средиземноморскою неба, апельсиновых плантаций, что она долго описывала нам эти красоты в зловещем блоке «черных треугольников».
Что же касается самого Поймана, то напряженность в Испании, тревожные события в Москве, приход Гитлера к власти, по всей видимости, мешали ему любоваться и небом, и цветущими деревьями. Он пишет письмо одному своему верному другу, доверив его передачу из рук в руки другому верному приятелю. Письмо пересекает без приключений все границы и оказывается у адресата. Однако тот допускает промах: вместо того, чтобы уничтожить, прячет его в квартире. Тем временем слепота
Андре Мальро (1901-1976) - французский писатель, государственный и общественный деятель, антифашист. «Условия человеческого существования» - одно из наиболее известных произведений А. Мальро.
- 63 -Гинденбурга позволила Гитлеру стать законным хозяином Германии, нацисты ведут обыски у всех обнаруженных ими марксистов, но письма не находят: их опередил другой обыск... Несколько месяцев спустя Хайнц Нойман узнал, что оно находится в его досье в НКВД, и что именно это письмо было причиной его отзыва.
Еще раз, и без всяких объяснений, Нойман получает распоряжение оставить все, отправиться в Швейцарию и ждать там новых распоряжений. Без работы, без паспорта, без денег... Ему запрещено пребывание в Швейцарии, во Франции, в Англии. В Германии - Гитлер, в Италии - Муссолини. Будучи честным и на все готовым коммунистом, Нойман, который распоряжался крупными суммами в Германии и Испании, ничего не скопил на черный день.
Помогла солидарность товарищей: друзья бесплатно предоставляют кров супругам, снабжают документами... Наступает день, когда швейцарская полиция все-таки опознает их, арестовывает Хайнца Поймана, но отказывается выдать его Германии по требованию нацистов. После семи месяцев тюремного заключения Хайнца и Грету отправляют в сопровождении полицейских в Гавр и сажают на советский корабль. В мае 1935 года они прибывают в Москву.
Там им определяют место жительства, выдают «карточки для служащих», в течение двух лет они работают переводчиками. При этом постоянно находятся под милицейским наблюдением. В конце 1936 года Димитров, генеральный секретарь Коминтерна, вызывает Поймана и приказывает ему написать книгу о VII Конгрессе Коминтерна и о своих собственных политических ошибках. Нойман отказывается. В ночь с 27 на 28 апреля 1937 года трое из НКВД арестовывают его. Напрасно Грета пытается сдержать слезы, уже на пороге Хайнц последний раз сжимает ее в объятиях: «Поплачь, есть о чем».
Без работы, без средств к существованию Грета продает свою одежду, затем книги Хайнца. Каждый день она отстаивает очередь к окошечку одной из тюрем. Наконец, в Лубянской тюрьме соглашаются принять деньги для передачи (это означало, что Нойман находится там). В декабре 1937 года в передаче денег отказывают, а 19 июня 1938 года Грету тоже арестовывают.
Она описала свою жизнь в советских тюрьмах и лагерях в книге «Ссыльная в Сибири», которая была переведена на французский. Я нашла в ней некоторые цифры и фамилии, которые Грета сообщила мне в Равенсбрюке (я плохо запоминаю цифры и фамилии, поэтому при первой же возможности записываю их, а у Греты - отличная память).
По уж что запомнилось из ее рассказа наверняка и без всякой посторонней помощи, так это хлебный паек, который все время тает, полуподвальный глинобитный барак, который нужно каждый день высвобождать из-под снега, авитаминоз, от которого слепнут заключенные со «штрафной пайкой». Иногда им разрешают подкормиться молодой травой в степи. Для этого надо перейти по шаткой доске поток. Нередко кто-нибудь из подслеповатых каторжников падает в воду, но это мало кого волнует; никто даже не пытается извлечь его оттуда. «Тем не менее,- говорила Грета,- падали туда не от пинка конвоира». - «Ну вот, видишь,- сравнивала я,- все же не так, как в Равенсбрюке, здесь бы пинка не избежать».
Запомнились еще рассказы про отъезд в санях и мчащихся галопом казахских лошаденках, про небо с бегущими по нему звездами, про вокзал в Караганде, настоящий поезд (трое заключенных и три охранника из
- 64 -НКВД в двух пассажирских купе), дорога через бесконечные заснеженные равнины, радость встречи с первыми неказистыми деревьями, уходящие ввысь горы, океан обледенелых лесов и, наконец, Москва. Там в «необычной» тюрьме кучка немецких заключенных получает утром настоящий теплый чай, масло, сыр, два яйца, хлеб двух сортов, чистые простыни, одеяла, выстиранную одежду.
Когда они приобрели человеческий вид, их снова сажают в поезд, но на этот раз в «купе-одиночки»; надежная охрана; на остановках чай, бутерброды, консервы. Наконец поезд прибывает на вокзал, где им приказывают выйти. Они читают: «Брест-Литовск».
С Гретой там вышли двадцать восемь мужчин и две женщины. Особенно запомнилось то, что она рассказывала нам о молодом немецком рабочем, активном коммунисте. Нацисты грозили расправиться с ним, преодолев тысячи опасностей, он сумел пробраться в СССР. Теперь он отчаянно отбивался: «Товарищи, убейте меня, но не отдавайте им...»
«Товарищи» хладнокровно выволокли его на середину моста и там передали немецким солдатам, медленно следовавшим за офицером...
Взглянув украдкой на фуражку офицера, Грета впервые увидела кокарду с черепом и двумя скрещенными костями... Затем, после двух или трех тюрем, она оказалась в Равенсбрюке: с 1940 по 1945 годы.
Перевод с французского Л. Гуревича
Дорога из аэропорта Берлин-Тегель до Равенсбрюка занимает немногим более часа. В феврале 2006 года, когда я впервые ехала сюда, был сильный снегопад и на берлинской кольцевой автодороге разбился грузовик, поэтому дорога заняла больше времени.
Генрих Гиммлер часто выезжал в Равенсбрюк, даже в столь свирепую погоду. У главы СС в окрестностях жили друзья, и если он проезжал мимо, то заглядывал на инспекцию в лагерь. Он редко покидал его, не раздав новых приказов. Однажды он приказал класть больше корнеплодов в суп пленников. А в другой раз возмутился, что истребление заключенных проходит слишком медленно.
Равенсбрюк был единственным нацистским концлагерем для женщин. Лагерь получил название от маленькой деревушки в окрестностях города Фюрстенберг и расположен примерно в 80 км к северу от Берлина по дороге, ведущей к Балтийскому морю. Женщины, попадающие в лагерь ночью, иногда думали, что находятся рядом с морем, потому что ощущали запах соли в воздухе и песок под ногами. Но когда рассветало, они понимали, что лагерь находится на берегу озера и окружен лесом. Гиммлеру нравилось располагать лагеря в скрытых от глаз местах с красивой природой. Вид на лагерь сокрыт и сегодня; происходившие здесь чудовищные преступления и мужество его жертв до сих пор по большей части неизвестны.
Равенсбрюк был создан в мае 1939 года, всего лишь за четыре месяца до начала войны, и был освобожден солдатами Советской Армии шесть лет спустя - этот лагерь был одним из последних, до которого добрались Союзники. В первый год существования в нем содержалось менее 2000 заключенных, почти все из них были немцами. Многие были арестованы, потому что выступали против Гитлера - например, коммунисты, или свидетели Иеговы, называвшие Гитлера Антихристом. Другие были заключены, потому что нацисты считали их низшими существами, чье нахождение в обществе было нежелательным: проститутки, преступники, нищие, цыгане. Позже в лагере стали содержать тысячи женщин из оккупированных нацистами стран, многие из которых принимали участие в Сопротивлении. Сюда же привозили и детей. Небольшую долю заключенных - около 10 процентов - составляли евреи, но официально лагерь не был предназначен только для них.
Самое большое количество заключенных Равенсбрюка составляло 45 000 женщин; за более чем шесть лет существования лагеря через его ворота прошли около 130 000 женщин, которых били, морили голодом, заставляли работать до смерти, травили, пытали, умерщвляли в газовых камерах. Примерные подсчеты количества жертв варьируются от 30 000 до 90 000; реальное число, скорее всего, находится между этих цифр - уцелело слишком мало документов СС, чтобы говорить наверняка. Массовое уничтожение улик в Равенсбрюке - одна из причин, по которым о лагере известно так мало. В последние дни его существования дела всех заключенных были сожжены в крематории или на костре, вместе с телами. Пепел был сброшен в озеро.
Впервые я узнала о Равенсбрюке, когда писала свою более раннюю книгу о Вере Аткинс, офицере разведки Управления специальных операций во время Второй мировой войны. Сразу после ее окончания Вера приступила к самостоятельным поискам женщин из УСО (британское Управление специальных операций - прим. Newoчём ), которые парашютировались на оккупированную территорию Франции для помощи Сопротивлению, многие из которых числились пропавшими без вести. Вера пошла по их следу и обнаружила, что некоторые из них были захвачены в плен и помещены в концентрационные лагеря.
Я пыталась воссоздать ее поиски и начала с личных записей, которые хранила в коричневых картонных коробках ее сводная сестра Феба Аткинс в их доме в Корнуолле. Слово «Равенсбрюк» было написано на одной из этих коробок. Внутри были рукописные интервью с выжившими и подозреваемыми членами СС - одни из первых полученных о лагере свидетельств. Я пролистала бумаги. «Нас заставили раздеться и обрили налысо», - рассказала Вере одна из женщин. Там был «столб удушливого синего дыма».
Вера Аткинс. Фото: Wikimedia Commons
Одна из выживших рассказывала о лагерном госпитале, где «бактерии, вызывающие сифилис, вводились в спинной мозг». Другая описывала прибытие женщин в лагерь после «марша смерти» из Освенцима, по снегу. Один из агентов УСО, заключенный в лагере Дахау, писал, что слышал о женщинах из Равенсбрюка, которых принуждали работать в борделе Дахау.
Несколько человек упомянули о молодой женщине-охраннике по имени Бинц с «короткими светлыми волосами». Другая надзирательница некогда была няней в Уимблдоне. Среди заключенных, по информации британского следователя, находились «сливки женского общества Европы», включая племянницу Шарля де Голля, бывшую чемпионку Британии по гольфу и множество польских графинь.
Я начала просматривать даты рождения и адреса, на случай если кто-то из выживших - или даже надзирателей - жив до сих пор. Кто-то дал Вере адрес госпожи Шатне, «знавшей о стерилизации детей в Блоке 11». Доктор Луиза ле Пор составила детальный отчет, в котором было указано, что лагерь построен на территории, принадлежащей Гиммлеру, и его личная резиденция находилась неподалеку. Ле Пор жила по адресу Мериньяк, Департамент Жиронда, однако, судя по дате рождения, к тому времени уже была мертва. Женщина с острова Гернси, Джулия Барри, жила в местечке Неттлбед, в Оксфордшире. Русская выжившая, предположительно, работала «в пункте матери и ребёнка, на Ленинградском вокзале».
На задней стенке коробки я обнаружила рукописный список заключенных, вывезенный полячкой, делавшей в лагере заметки, а также рисовавшей наброски и карты. «Поляки были лучше осведомлены», - говорится в заметке. Женщина, составившая список, скорее всего, уже давно была мертва, однако некоторые из адресов находились в Лондоне и те, кто тогда спаслись, были ещё живы.
Я взяла эти наброски с собой во время моей первой поездки в Равенсбрюк, в надежде, что они помогут сориентироваться, когда я туда попаду. Однако из-за снежных завалов на дороге я сомневалась, попаду ли туда вообще.
Многие пытались добраться до Равенсбрюка, но не смогли. Представители Красного Креста пытались попасть к лагерю в хаосе последних дней войны, однако вынуждены были повернуть назад, настолько огромен был поток беженцев, двигавшихся им навстречу. Через несколько месяцев после окончания войны, когда Вера Аткинс выбрала эту дорогу, чтобы начать свое расследование, ее остановили на русском КПП; лагерь находился в русской зоне оккупации и доступ гражданам стран-союзников был закрыт. К этому времени экспедиция Веры стала частью большого британского расследования в лагере, результатом которого стали первые судебные процессы по военным преступлениям Равенсбрюка, начавшиеся в Гамбурге в 1946 году.
В 1950-х, когда началась Холодная война, Равенсбрюк скрылся за Железным занавесом, разделившим выживших с востока и с запада и расколовшим историю лагеря надвое.
На советских территориях это место стало мемориалом лагерным героиням-коммунисткам, и все улицы и школы в Восточной Германии были названы их именами.
Между тем, на Западе Равенсбрюк буквально исчез из виду. Бывшие заключенные, историки и журналисты не могли попасть даже близко к этому месту. В их странах бывшие заключенные боролись за то, чтобы их истории опубликовали, но оказалось слишком сложно добыть доказательства. Расшифровки гамбургского трибунала были скрыты под грифом «секретно» тридцать лет.
«Где он находился?» был одним из самых частых вопросов, которые мне задавали, когда я начала книгу о Равенсбрюке. Наряду с «Зачем нужен был отдельный женский лагерь? Были ли эти женщины еврейками? Был ли это лагерь смерти или рабочий лагерь? Жив ли кто-нибудь из них сейчас?»
Фото: Wikimedia Commons
В странах, потерявших больше всего людей в этом лагере, группы выживших старались сохранить память о произошедшем. Приблизительно 8000 французов, 1000 голландцев, 18000 русских и 40000 поляков были лишены свободы. Сейчас, в каждой из стран - по разным причинам - эта история забывается.
Невежество как англичан - у которых в лагере было всего лишь около двадцати женщин, - так и американцев, действительно пугает. В Британии могут знать о Дахау, первом концентрационном лагере, и, возможно, о лагере Берген-Бельзен, так как британские отряды освободили его и запечатлели увиденный ужас на кадрах, навсегда травмировавших британское сознание. Другое дело с Освенцимом, который стал синонимом уничтожения евреев в газовых камерах и оставил настоящий отголосок.
После прочтения материалов, собранных Верой, я решила взглянуть, что вообще было написано о лагере. Популярным историкам (почти все из которых - мужчины) практически нечего было сказать. Казалось, что даже книги, написанные после окончания холодной войны, описывали совершенно мужской мир. Затем мой друг, работающий в Берлине, поделился со мной солидной коллекцией эссе, написанных преимущественно немецкими женщинами-учеными. В 1990-х феминистские историки начали ответные действия. Эта книга призвана освободить женщин от анонимности, которую подразумевает слово «заключенный». Многие дальнейшие исследования, зачастую немецкие, строились по одному принципу: история Равенсбрюка рассматривалась слишком однобоко, что, казалось, заглушало всю боль страшных событий. Однажды мне довелось наткнуться на упоминания некой «Книги памяти» - она показалась мне чем-то куда более интересным, поэтому я попыталась связаться с автором.
Не раз мне попадались на глаза воспоминания и других заключенных, опубликованные в 1960–70-е годы. Их книги пылились в глубине публичных библиотек, хотя обложки у многих были крайне вызывающими. На обложке мемуаров учителя французской литературы, Мишелины Морель, красовалась роскошная, в стиле девушки Бонда, женщина, брошенная за колючую проволоку. Книга об одной из первых надзирательниц Равенсбрюка, Ирме Грезе, носила название The Beautiful Beast («Красивый зверь»). Язык этих мемуаров казался устаревшим, надуманным. Одни описывали надзирательниц как «лесбиянок со зверским взглядом», другие обращали внимание на «дикость» пленных немок, что «давало повод поразмышлять над основными добродетелями расы». Такие тексты сбивали с толку, складывалось ощущение, что ни один автор не знал, как хорошо сложить историю. В предисловии к одному из сборников воспоминаний известный французский писатель Франсуа Мориак писал, что Равенсбрюк стал «позором, который мир решил забыть». Возможно, мне лучше написать о другом, поэтому я отправилась на встречу с Ивонной Базеден, единственной выжившей, о которой у меня были сведения, чтобы узнать ее мнение.
Ивонна была одной из женщин подразделения УСО, которым руководила Вера Аткинс. Она была поймана, когда помогала Сопротивлению во Франции, и отправлена в Равенсбрюк. Ивонна всегда охотно рассказывала о своей работе в Сопротивлении, но стоило мне затронуть тему Равенсбрюка, как она тут же «ничего не знала» и отворачивалась от меня.
В этот раз я сказала, что собираюсь написать книгу о лагере, и надеюсь услышать ее рассказ. Она с ужасом подняла на меня взгляд.
«О, нет, вы не можете так поступить».
Я спросила, почему нет. «Это слишком ужасно. Неужели вы не можете написать о чем-нибудь другом? Как вы собираетесь рассказать своим детям, чем занимаетесь?»
А разве она не считала, что эту историю следует рассказать? «О, да. Никто вообще ничего не знает о Равенсбрюке. Никто так и не захотел узнать с момента нашего возвращения». Она посмотрела в окно.
Когда я уже собиралась уходить, она дала мне маленькую книгу - еще одни мемуары, с особенно ужасающей обложкой из сплетенных черных и белых фигур. Ивонна ее не читала, как она сказала, настойчиво протягивая мне книгу. Это выглядело так, словно ей хотелось от нее избавиться.
Дома я обнаружила под пугающей обложкой другую, голубого цвета. Книгу я прочла в один присест. Автором была молодой французский адвокат по имени Дениза Дюфурнье. Она смогла написать простую и трогательную историю борьбы за жизнь. «Мерзость» книги заключалась не только в том, что история Равенсбрюка была забыта, но и в том что все случилось на самом деле.
Через несколько дней в моем автоответчике раздалась французская речь. Говорила доктор Луиза ле Пор (в настоящее время Лиард), врач из города Мериньяк, которую я до этого считала мертвой. Однако сейчас она пригласила меня в Бордо, где она тогда жила. Я могла оставаться столько, сколько захочу, так как мы должны были многое обсудить. «Но вам стоило бы поторопиться. Мне 93 года».
Вскоре я связалась с Бербель Шиндлер-Зефков, автором «Книги памяти». Бербель, дочь немецкого заключенного-коммуниста, составляла «базу данных» заключенных; она долго путешествовала в поисках списков пленников в забытых архивах. Она дала мне адрес Валентины Макаровой, белорусской партизанки, пережившей Освенцим. Валентина ответила мне, предлагая навестить ее в Минске.
К моменту, когда я добралась до пригорода Берлина, снег стал сходить на нет. Я проехала мимо знака Заксенхаузена, где находился концентрационный лагерь для мужчин. Это значило, что я двигалась в правильном направлении. Заксенхаузен и Равенсбрюк были тесно связаны между собой. В мужском лагере даже пекли хлеб для женщин-заключенных, и каждый день его отправляли в Равенсбрюк по этой дороге. Первое время каждая женщина получала по половине буханки каждый вечер. К концу войны им давали едва ли больше тонкого кусочка, а «бесполезным ртам», как нацисты называли тех, от кого хотели избавиться, и вовсе ничего не доставалось.
Офицеры СС, надзиратели и заключенные регулярно переезжали из одного лагеря в другой, так как администрация Гиммлера старалась максимально использовать ресурсы. В начале войны женское отделение было открыто в Освенциме, а затем и в других мужских лагерях, а в Равенсбрюке обучались женщины-надзиратели, которые после направлялись в остальные лагеря. К концу войны из Освенцима в Равенсбрюк были направлены несколько офицеров СС высокого ранга. Заключенными также обменивались. Таким образом, несмотря на то, что Равенсбрюк был полностью женским лагерем, он заимствовал многие черты мужских лагерей.
Империя СС, созданная Гиммлером, была огромной: к середине войны насчитывалось не менее 15 000 нацистских лагерей, включавших в себя временные рабочие лагеря, а также тысячи вспомогательных, связанных с основными концентрационными лагерями, рассеянными по всей Германии и Польше. Самыми крупными и ужасающими были лагеря, построенные в 1942 году в рамках Окончательного решения еврейского вопроса. Согласно подсчетам, к концу войны было уничтожено 6 миллионов евреев. На сегодняшний день факты о геноциде евреев настолько хорошо известны и настолько ошеломляют, что многие считают, что гитлеровская программа уничтожения заключалась только в Холокосте.
Люди, интересовавшиеся Равенсбрюком, обычно очень удивляются, узнав, что большинство заключенных там женщин не были еврейками.
На сегодняшний день историки различают отдельные виды лагерей, но эти названия могут запутать. Равенсбрюк зачастую определяют как лагерь «рабского труда». Этот термин призван смягчить весь ужас происходившего, а также мог стать одной из причин, по которой лагерь был забыт. Определенно, Равенсбрюк стал важным элементом системы рабского труда - у компании Siemens, гиганта в мире электроники, там были заводы - но труд был всего лишь этапом на пути к смерти. Заключенные называли Равенсбрюк лагерем смерти. Выжившая француженка, этнолог Жермена Тильон, сказала, что людей там «медленно уничтожали».
Фото: PPCC Antifa
Отдаляясь от Берлина, я наблюдала белые поля, которые сменялись густыми деревьями. Время от времени я проезжала мимо заброшенных колхозов, оставшихся со времен коммунистов.
В глубине леса снег валил все сильнее, и мне стало трудно искать дорогу. Женщин из Равенсбрюка часто посылали в лес во время снегопада рубить деревья. Снег прилипал к их деревянным башмакам, так что они шли на своего рода снежных платформах, у них подворачивались ноги. Если они падали, на них бросались немецкие овчарки, которых вели рядом на поводках надзиратели.
Названия деревушек в лесу напоминали те, о которых я читала в показаниях. Из деревни Альтглобзо была родом Доротея Бинц, надзирательница с короткими волосами. Затем показался шпиль Фюрстенбергской церкви. Из центра города лагерь не было видно, но я знала, что он на другом берегу озера. Заключенные рассказывали, как, выходя из ворот лагеря, видели шпиль. Я проехала мимо Фюрстенбергской станции, где завершилось так много ужасных путешествий. Однажды февральской ночью сюда прибыли женщины Красной армии, которых привезли из Крыма в вагонах для перевозки скота.
Доротея Бинц на первом Равенсбрюкском суде в 1947 году. Фото: Wikimedia Commons
По другой стороне Фюрстенберга к лагерю вела вымощенная булыжником дорога, которую построили заключенные. По левую сторону стояли дома с двускатными крышами; благодаря Вериной карте я знала, что в этих домах жили надзиратели. В одном из домов располагался хостел, в котором я собиралась переночевать. Интерьер прежних владельцев давно заменили на безупречную современную обстановку, но духи надзирателей все еще живут в своих старых комнатах.
По правую сторону открывался вид на широкую и белоснежную гладь озера. Впереди была штаб-квартира коменданта и высокая стена. Через несколько минут я уже стояла у входа в лагерь. Впереди находилось еще одно широкое белое поле, засаженное липовыми деревьями, которые, как я потом узнала, были посажены в первые дни существования лагеря. Все бараки, которые располагались под деревьями, исчезли. Во время холодной войны русские использовали лагерь как танковую базу и снесли большую часть построек. Русские солдаты играли в футбол на месте, которое когда-то называлось Аппельплац и где заключенные стояли на перекличке. Я слышала о русской базе, но не ожидала обнаружить такую степень разрушения.
Лагерь Siemens, находившийся в нескольких сотнях метров от южной стены, зарос, и туда было очень трудно попасть. То же случилось и с пристройкой, «лагерем для молодых», где было совершено множество убийств. Я должна была нарисовать их в воображении, но мне не нужно было представлять холод. Заключенные часами стояли здесь, на площади, в тонкой хлопковой одежде. Я решила укрыться в «бункере», каменном тюремном здании, камеры которого были переделаны во время холодной войны в мемориалы погибшим коммунистам. Списки имен были выдолблены на сияющем черном граните.
В одной из комнат рабочие убирали мемориалы и заново отделывали помещение. Теперь, когда власть снова вернулась к западу, историки и архивисты работали над новым изложением произошедших здесь событий и над новой мемориальной выставкой.
Вне лагерных стен я нашла другие, более личные мемориалы. Рядом с крематорием находился длинный переход с высокими стенами, известный как «аллея стрельбы». Здесь лежал маленький букет роз: если бы они не замерзли, они бы завяли. Рядом была табличка с именем.
На печах в крематории лежали три букета цветов, розами был посыпан берег озера. С тех пор, как снова появился доступ к лагерю, стали приходить бывшие заключенные, чтобы помянуть погибших друзей. Мне необходимо было найти других выживших, пока у меня оставалось время.
Теперь я поняла, какой должна стать моя книга: биография Равенсбрюка от начала и до самого конца. Я должна изо всех сил постараться соединить осколки этой истории воедино. Книга должна пролить свет на преступления нацистов против женщин и показать, как понимание происходившего в женских женских лагерях может расширить наши знания об истории нацизма.
Столько улик было уничтожено, столько фактов забыто и исковеркано. Но все же многое сохранилось, и сейчас можно найти новые показания. Британские судебные протоколы давно вернулись в общественный доступ, и в них было найдено много деталей тех событий. Документы, которые скрывали за железным занавесом, тоже стали доступны: с момента окончания холодной войны русские частично открыли свои архивы, а в нескольких европейских столицах были найдены свидетельства, которые никогда до этого не были исследованы. Выжившие с восточной и западной стороны начали делиться друг с другом воспоминаниями. Их дети задавали вопросы, находили спрятанные письма и дневники.
Самую важную роль в создании этой книги сыграли голоса самих заключенных. Они будут направлять меня, раскрывать передо мной то, что действительно происходило. Несколько месяцев спустя, весной, я вернулась на ежегодную церемонию, чтобы отметить освобождение лагеря, и встретила Валентину Макарову, выжившую после марша смерти в Освенциме. Она писала мне из Минска. Ее волосы были белыми с голубым отливом, лицо - острое, как кремень. Когда я спросила, как ей удалось выжить, она ответила: «Я верила в победу». Она произнесла это так, как будто я должна была это знать.
Когда я подошла к помещению, в котором производились расстрелы, из-за туч на несколько минут неожиданно проглянуло солнце. Лесные голуби распевали в кронах лип, словно пытаясь заглушить шум от проносящихся мимо автомобилей. Возле здания был припаркован автобус, в котором приехали французские школьники; они столпились у машины, чтобы выкурить по сигарете.
Мой взгляд был устремлен на другой берег заледеневшего озера, где виднелся шпиль Фюрстенбергской церкви. Там, вдалеке, рабочие возились с лодками; летом посетители часто берут напрокат лодки, не догадываясь, что на дне озера лежит прах узников лагеря. Налетевший ветер гнал по кромке льда одинокую красную розу.
«1957 год. Раздается звонок в дверь, - вспоминает Маргарет Бубер-Нойман, выжившая узница Равенсбрюка. - Я открываю и вижу перед собой пожилую женщину: она тяжело дышит, а во рту недостает нескольких зубов. Гостья бормочет: „Неужели не узнаешь меня? Это я, Иоганна Лангефельд. Я была главной надсмотрщицей в Равенсбрюке“. В последний раз я видела ее четырнадцать лет назад, в ее кабинете в лагере. Я исполняла обязанности ее секретарши… Она часто молилась, прося Бога даровать ей силу покончить со злом, которое творилось в лагере, но каждый раз, когда на пороге ее кабинета появлялась еврейка, ее лицо искажала ненависть…
И вот мы сидим за одним столом. Она говорит, что хотела бы родиться мужчиной. Говорит о Гиммлере, которого время от времени по-прежнему называет „рейхсфюрером“. Она говорит, не умолкая, несколько часов, путается в событиях разных лет и пытается как-то оправдать свои действия»
Заключенные в Равенсбрюке.
Фото: Wikimedia Commons
В начале мая 1939 года из-за деревьев, окружающих затерянную в Мекленбургском лесу крошечную деревушку Равенсбрюк, показалась небольшая вереница грузовиков. Автомобили проехали берегом озера, но их оси увязли в болотистой прибрежной почве. Часть новоприбывших выскочили откапывать машины; другие начали разгружать привезенные ящики.
Среди них была и женщина в униформе - сером пиджаке и юбке. Ее ноги тут же увязли в песке, но она поспешно высвободилась, поднялась на вершину склона и осмотрела окрестности. Позади блестящей на солнце глади озера виднелись ряды поваленных деревьев. В воздухе повис запах опилок. Палило солнце, но нигде поблизости не было тени. Справа от нее, на дальнем берегу озера, располагался маленький городок Фюрстенберг. Побережье было усыпано лодочными домиками. Вдали виднелся церковный шпиль.
На противоположном берегу озера, слева от нее, вздымалась длинная серая стена высотой около 5 метров. Лесная тропа вела к возвышающимся над окрестностями железным воротам комплекса, на которых висели знаки «Посторонним вход воспрещен». Женщина - среднего роста, коренастая, с кудрявыми каштановыми волосами - целенаправленно двинулась к воротам.
Иоганна Лангефельд прибыла с первой партией надсмотрщиков и узников, чтобы проследить за разгрузкой оборудования и осмотреть новый концентрационный лагерь для женщин; планировалось, что он начнет функционировать через несколько дней, а Лангефельд станет оберауфзеерин - старшей надсмотрщицей. За свою жизнь она повидала немало женских исправительных заведений, но ни одно из них не шло ни в какое сравнение с Равенсбрюком.
За год до нового назначения Лангефельд занимала должность старшей надсмотрщицы в Лихтенбурге, средневековой крепости возле Торгау, города на берегу Эльбы. Лихтенбург был временно превращен в женский лагерь на период строительства Равенсбрюка; осыпавшиеся холлы и сырые подземелья были тесными и способствовали возникновению заболеваний; условия содержания были невыносимыми для женщин. Равенсбрюк был построен специально для предназначенной ему цели. Территория лагеря составляла около шести акров - достаточно, чтобы с лихвой вместить около 1000 женщин из первой партии заключенных.
Лангефельд прошла через железные ворота и прогулялась по Аппельплац - главной площади лагеря размером с футбольное поле, способной при необходимости вместить всех узников лагеря. По краям площади, над головой Лангефельд, висели громкоговорители, хотя пока что единственным звуком на территории лагеря был доносившийся издалека стук забиваемых гвоздей. Стены отсекали лагерь от внешнего мира, оставляя видимым лишь небо над его территорией.
В отличие от мужских концлагерей, в Равенсбрюке вдоль стен не было сторожевых вышек и пулеметных установок. Однако по периметру внешней стороны стены змеилась электрическая изгородь, сопровождавшаяся табличками с черепом и скрещенными костями, предупреждающими, что изгородь находится под высоким напряжением. Только к югу, справа от Ленгефельд, поверхность поднималась достаточно, чтобы можно было различить верхушки деревьев на холме.
Основной постройкой на территории лагеря были огромные серые бараки. Деревянные дома, возведенные в шахматном порядке, представляли собой одноэтажные здания с крохотными окнами, облепившие центральную площадь лагеря. Два ряда точно таких же бараков - единственным различием был лишь несколько больший размер - располагались по обе стороны от Лагерштрассе, главной улицы Равенсбрюка.
Лангефельд последовательно осматривала блоки. Первым была столовая СС с новенькими столами и стульями. Слева от Аппельплац также находился Ревир - этот термин немцы использовали для обозначения лазаретов и медотсеков. Перейдя площадь, она зашла в санитарный блок, укомплектованный десятками душевых. В углу помещения громоздились коробки с полосатыми хлопковыми робами, а за столом горстка женщин раскладывала стопки цветных фетровых треугольников.
Под одной крышей с баней располагалась лагерная кухня, сияющая от больших кастрюль и чайников. В следующем здании находился склад тюремной одежды, Effektenkammer , где хранились кучи больших коричневых бумажных пакетов, а дальше - прачечная, Wäscherei , с шестью центрифужными стиральными машинами - Лангефельд хотела бы, чтобы их было побольше.
Неподалеку строилась птицеферма. Генрих Гиммлер, глава СС, управлявший концлагерями и еще много чем в нацистской Германии, хотел, чтобы его создания были настолько самодостаточными, насколько возможно. В Равенсбрюке планировалось построить клетки для кроликов, курятник и огород, а также разбить фруктовый и цветочный сады, куда уже начинали пересаживать кусты крыжовника, привезенные из садов концлагеря Лихтенбург. Содержимое лихтенбургских выгребных ям тоже привозили в Равенсбрюк и использовали в качестве удобрения. Помимо всего прочего, Гиммлер требовал, чтобы лагеря объединяли ресурсы. В Равенсбрюке, например, не было хлебных печей, поэтому хлеб ежедневно привозили из Заксенхаузена, мужского лагеря в 80 км к югу.
Старшая надзирательница ходила по Лагерштрассе (главная улица лагеря, идущая между бараками - прим. Newочём ), которая начиналась на дальней стороне Аппельплац и вела вглубь лагеря. Бараки располагались вдоль Лагерштрассе в точном порядке, так, что окна одного корпуса выходили на заднюю стену другого. В этих постройках, по 8 с каждой стороны «улицы», жили заключенные. У первого барака были высажены красные цветы шалфея; между остальными росли саженцы липы.
Как и во всех концлагерях, сеточная планировка использовалась в Равенсбрюке прежде всего для того, чтобы заключенных всегда было видно, а значит, надзирателей требовалось меньше. Туда была направлена бригада из тридцати надзирательниц и отряд из двенадцати мужчин-эсэсовцев - все вместе под командованием штурмбаннфюрера Макса Кёгеля.
Иоганна Лангефельд верила, что она может управлять женским концлагерем лучше, чем любой мужчина, и определенно лучше, чем Макс Кёгель, чьи методы она презирала. Гиммлер, однако, ясно дал понять, что управление Равенсбрюком должно полагаться на принципы управления мужскими лагерями, а значит, Лангефельд и ее подчиненные должны были отчитываться коменданту СС.
Формально ни она, ни остальные надзирательницы не имели к лагерю никакого отношения. Они не просто подчинялись мужчинам - у женщин не было никакого звания или ранга - они являлись лишь «вспомогательными силами» СС. Большинство оставались без оружия, хотя те, что охраняли трудовые наряды, носили при себе пистолет; у многих были служебные собаки. Гиммлер считал, что женщины боятся собак больше, чем мужчины.
Тем не менее, власть Кёгеля здесь не была абсолютной. На тот момент он был лишь исполняющим обязанности коменданта и некоторыми полномочиями не обладал. Например, в лагере не разрешалось иметь специальную тюрьму, или «бункер», для нарушителей порядка, что было заведено в мужских лагерях. Он также не мог назначать «официальные» избиения. Разозленный ограничениями, штурмбаннфюрер направил начальникам в СС запрос об увеличении полномочий по наказанию заключенных, но просьба не была удовлетворена.
Однако Лангефельд, высоко ценившую муштру и дисциплину, а не избиения, подобные условия устраивали, главным образом когда она смогла добиться значительных уступок в повседневном управлении лагерем. В своде правил лагеря, Lagerordnung , было отмечено, что старшая надзирательница вправе консультировать шутцхафтлагерфюрера (первого заместителя коменданта) по «женским вопросам», хотя содержание их определено не было.
Лангефельд оглядывалась, заходя в один из бараков. Как и многое, организация отдыха заключенных в лагере была для нее в новинку - более 150 женщин просто спали в каждом помещении, отдельных камер, как она привыкла, не предусматривалось. Все корпуса были разделены на две большие спальные комнаты, A и B, по обе стороны от них - зоны для мытья, с рядом из двенадцати тазов для купания и двенадцати уборных, а также общая дневная комната, где ели заключенные.
Спальные зоны были заставлены трехэтажными койками, сколоченными из деревянных досок. У каждого заключенного был набитый опилками матрас, подушка, простыня и одеяло в сине-белую клетку, сложенное у кровати.
Ценность муштры и дисциплины Лангефельд прививали с ранних лет. Она родилась в семье кузнеца под именем Иоганна Мэй, в городке Купфердре, Рурской области, в марте 1900 года. Ее со старшей сестрой воспитывали в строгой лютеранской традиции - родители вбивали в них важность бережливости, послушания и ежедневной молитвы. Как и всякая порядочная протестантка, Иоганна с детства знала, что ее жизнь будет определена ролью верной жены и матери: «Kinder, Küche, Kirche», то есть «дети, кухня, церковь», что было в доме ее родителей знакомым правилом. Но с малых лет Иоганна мечтала о большем.
Ее родители нередко говорили о прошлом Германии. После воскресного посещения церкви они вспоминали унизительную оккупацию их любимого Рура войсками Наполеона, и вся семья становилась на колени, моля Бога, чтобы он вернул Германии былое величие. Кумиром девочки была ее тезка, Иоганна Прохазска, героиня освободительных войн начала 19 века, притворявшаяся мужчиной, чтобы сражаться с французами.
Все это Иоганна Лангефельд рассказала Маргарет Бубер-Нойман, бывшей заключенной, в чью дверь она постучалась спустя много лет, в попытках «объяснить свое поведение». Маргарет, заключенная в Равесбрюке в течение четырех лет, была шокирована появлением бывшей надзирательницы на пороге ее дома в 1957 году; рассказ Лангефельд о ее «одиссее» Нойман крайне заинтересовал, и она его записала.
В год начала Первой мировой войны, Иоганна, которой тогда было 14 лет, вместе с остальными радовалась, когда юноши Купфердре уходили на фронт, чтобы вернуть величие Германии, пока не осознала, что ее роль и роль всех немок в этом деле была невелика. Через два года стало ясно, что конец войны наступит нескоро, и немецкие женщины внезапно получили приказ идти работать в шахтах, конторах и на фабриках; там, глубоко в тылу, женщины получили возможность взяться за мужскую работу, но лишь для того, чтобы вновь остаться не у дел после возвращения мужчин с фронта.
Два миллиона немцев погибли в окопах, но шесть миллионов выжило, и теперь Иоганна наблюдала за солдатами Купфердре, многие из которых были изуродованы, все до единого - унижены. По условиям капитуляции Германия была обязана выплачивать репарации, подрывавшие экономику и разгонявшие гиперинфляцию; в 1924 году любимый Иоганной Рур снова был оккупирован французами, «укравшими» немецкий уголь в наказание за невыплаченные репарации. Ее родители потеряли свои сбережения, она искала работу без гроша в кармане. В 1924 году Иоганна вышла замуж за шахтера по имени Вильгельм Лангефельд, который через два года умер от болезни легких.
Здесь «одиссея» Иоганны прерывалась; она «растворилась в годах», писала Маргарет. Середина двадцатых стала темным периодом, выпавшим из ее памяти - она разве что сообщила о связи с другим мужчиной, в результате чего она забеременела и оказалась зависимой от протестантских благотворительных групп.
Пока Лангефельд и миллионы ей подобных выживали с трудом, другие немки в двадцатых обрели свободу. Руководимая социалистами Веймарская республика приняла финансовую помощь от Америки, смогла стабилизировать страну и следовать новому либеральному курсу. Немецкие женщины получили право голоса и впервые в истории вступили в политические партии, особенно левого толка. Подражая Розе Люксембург, лидеру коммунистического движения «Спартак», девушки из среднего класса (в их числе Маргарет Бубер-Нойман) стригли волосы, смотрели пьесы Бертольда Брехта, бродили по лесам и болтали о революции с товарищами из молодежной коммунистической группы «Вандерфогель». Тем временем женщины из рабочего класса по всей стране собирали деньги для «Красной помощи», вступали в профсоюзы и бастовали у фабричных ворот.
В 1922 году в Мюнхене, когда Адольф Гитлер винил в невзгодах Германии «разжиревшего жида», рано повзрослевшая еврейская девочка по имени Ольга Бенарио сбежала из дома, чтобы вступить в коммунистическую ячейку, отказавшись от своих благополучных родителей из среднего класса. Ей было четырнадцать лет. Через несколько месяцев темноглазая школьница уже водила товарищей по тропам Баварских Альп, купалась в горных ручьях, а потом читала с ними Маркса у костра и планировала германскую коммунистическую революцию. В 1928 году она прославилась, напав на здание берлинского суда и освободив немецкого коммуниста, которому грозила гильотина. В 1929 году Ольга уехала из Германии в Москву, тренироваться со сталинской элитой, прежде чем уехать устраивать революцию в Бразилии.
Ольга Бенарио. Фото: Wikimedia Commons
Тем временем в обедневшей долине Рура Иоганна Лангефельд к этому моменту уже была матерью-одиночкой без надежд на будущее. Обвал на Уолл-Стрит 1929 года вызвал мировую депрессию, ввергнувшую Германию в новый и еще более глубокий экономический кризис, лишивший работы миллионы людей и спровоцировавший широкое недовольство. Больше всего Лангефельд боялась, что у нее отберут ее сына Герберта, если она окажется в нищете. Но вместо того, чтобы присоединиться к нищим, она решила им помогать, обратившись к Богу. Именно религиозные убеждения побудили ее работать с беднейшими из бедных, как она рассказала Маргарет за кухонным столом во Франкфурте спустя все эти годы. Она нашла работу в службе социальной помощи, где обучала домоводству безработных женщин и «перевоспитывала проституток».
В 1933 году Иоганна Лангефельд обрела нового спасителя в лице Адольфа Гитлера. Программа Гитлера для женщин не могла быть проще: немки должны были сидеть дома, рожать как можно больше арийских детей и подчиняться своим мужьям. Женщины не подходили для общественной жизни; большая часть рабочих мест оказалась бы недоступна для женщин, а их возможность поступать в университеты ограничена.
Такие настроения легко было найти в любой европейской стране 30-х годов, но формулировки нацистов в отношении женщин были уникальны в своей оскорбительности. Окружение Гитлера не только с открытым презрением говорило о «тупом», «низшем» женском поле - они раз за разом требовали «сегрегации» между мужчинами и женщинами, как будто мужчины вообще не видели в женщинах смысла, кроме как приятного украшения и, разумеется, источника потомства. Евреи были не единственными козлами отпущения Гитлера за беды Германии: женщины, эмансипированные в годы Веймарской республики, обвинялись в воровстве рабочих мест у мужчин и развращении национальной морали.
И все же Гитлер смог очаровать миллионы немок, желавших, чтобы «мужчина с железной хваткой» вернул гордость и веру в Рейх. Толпы таких его сторонниц, многие из которых были глубоко религиозны и раззадорены антисемитской пропагандой Йозефа Геббельса, присутствовали на Нюрнбергском митинге в честь победы нацистов в 1933 году, где с толпой смешался американский репортер Уильям Ширер. «Гитлер въехал сегодня в этот средневековый город на закате мимо стройных фаланг ликующих нацистов… Десятки тысяч флагов со свастикой заслоняют готические пейзажи этого места…» Позже тем же вечером, снаружи отеля, где остановился Гитлер: «Я был слегка шокирован от вида лиц, особенно лиц женщин… Они смотрели на него, как на Мессию…»
Не стоит даже сомневаться, что Лангефельд отдала свой голос за Гитлера. Она жаждала отомстить за унижение своей страны. И ей была приятна идея «уважения к семье», о которой говорил Гитлер. У нее были и личные причины быть благодарной режиму: впервые у неё появилась стабильная работа. Для женщин - и уж тем более для матерей-одиночек - большинство путей карьерного роста были закрыты, кроме того, что выбрала Ленгефельд. Из службы социального обеспечения её перевели на тюремную службу. В 1935 году ее снова повысили: она стала главой исправительной колонии для проституток в Браувайлере, неподалеку от Кёльна.
В Браувайлере уже стало казаться, что она не так уж полностью разделяет методы нацистов по помощи «беднейшим из бедных». В июле 1933 года приняли закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями. Стерилизация стала способом борьбы со слабаками, бездельниками, преступниками и сумасшедшими. Фюрер был уверен, что все эти дегенераты - пиявки государственной казны, их следует лишить потомства, чтобы усилить Volksgemeinschaft - сообщество чистокровных немцев. В 1936 году глава Браувайлера Альберт Бозе заявил, что 95% его узниц «неспособны к улучшению и должны быть стерилизованы из моральных соображений и желания создать здоровый Фольк».
В 1937 году Бозе уволил Лангефельд. В записях Браувайлера указано, что уволена она за воровство, но на самом деле из-за её борьбы с такими методами. В записях также сказано, что Лангефельд всё еще не вступила в партию, хотя это было обязательным для всех работников.
Идея об «уважении» к семье не провела Лину Хаг, жену члена коммунистического парламента в Вютенберге. 30 января 1933 года, когда она услышала, что Гитлера избрали канцлером, ей стало понятно, что новая служба безопасности, гестапо, придёт за её мужем: «На собраниях мы предупреждали всех об опасности Гитлера. Думали, что люди пойдут против него. Мы ошиблись».
Так и случилось. 31 января в 5 утра, пока Лина с мужем еще спали, к ним заявились громилы гестапо. Начался пересчет «красных». «Каски, револьверы, дубинки. Они с явным удовольствием ходили по чистому белью. Мы вовсе не были незнакомцами: мы знали их, а они - нас. Они были взрослыми мужчинами, согражданами - соседями, отцами. Обычные люди. Но они наставили на нас заряженные пистолеты, а в глазах их была лишь ненависть».
Муж Лины стал одеваться. Лина удивилась, как он умудрился так быстро накинуть пальто. Он что, уйдет, не проронив и слова?
Ты чего? - спросила она.
- А что поделать, - произнес он и пожал плечами.
- Он же член парламента! - кричала она вооруженным дубинками полицейским. Они засмеялись.
- Слыхал? Коммуняка, вот кто ты. Но мы эту заразу с тебя счистим.
Пока отца семейства вели под конвоем, Лина пыталась оттащить их кричащую десятилетнюю дочь Кэти от окна.
- Не думаю, что люди станут мириться с этим, - произнесла Лина.
Четыре недели спустя, 27 февраля 1933 года, пока Гитлер пытался захватить власть в партии, кто-то поджег немецкий парламент, Рейхстаг. Обвинили коммунистов, хотя многие предполагали, что за поджогом стоят нацисты, которые искали повод для запугивания политических противников. Гитлер сразу же выпустил приказ о «превентивном задержании», теперь любой мог попасть под арест за «измену». Всего в десяти милях от Мюнхена готовился к открытию новый лагерь для таких «предателей».
Первый концентрационный лагерь, Дахау, открылся 22 марта 1933 года. В последующие недели и месяцы полиция Гитлера разыскивала каждого коммуниста, пусть даже потенциального, и привозила их туда, где их дух должны были сломить. Социал-демократов ждала та же судьба, как и членов профсоюзов, и всех прочих «врагов государства».
В Дахау были евреи, особенно среди коммунистов, но их было немного - в первые годы правления нацистов евреев не арестовывали в огромных количествах. Сидевшие на тот момент в лагерях были арестованы за сопротивление Гитлеру, а не за расовую принадлежность. Сперва основной целью концентрационных лагерей было подавить сопротивление внутри страны, а после этого можно было приниматься за остальные цели. За подавление отвечал наиболее подходящий для этого дела человек - Генрих Гиммлер, глава СС, вскоре ставший также главой полиции, включая гестапо.
Генрих Луйтпольд Гиммлер не походил на обычного главу полиции. Он был невысоким, худощавым мужчиной со слабым подбородком и очками в золотой оправе на остром носу. Родился 7 октября 1900 года, был средним ребенком в семье Гебхарда Гиммлера, помощника директора школы близ Мюнхена. Вечера в их мюнхенской уютной квартирке он проводил, помогая Гиммлеру-старшему с его коллекцией марок либо слушая о героических похождениях деда-военного, пока очаровательная мать семейства - набожная католичка - вышивала, сидя в углу.
Юный Генрих отлично учился, но другие ученики его считали зубрилой и частенько задирали. На физкультуре он едва дотягивался до брусьев, поэтому преподаватель заставлял его заниматься мучительными приседаниями под улюлюканье одноклассников. Годами позже Гиммлер в мужском концентрационном лагере изобрел новую пытку: узников сковывали в круг и заставляли прыгать и приседать, пока они не упадут. А после их лупили, чтобы убедиться, что те не встанут.
После окончания школы Гиммлер мечтал вступить в ряды армии и даже побыл кадетом, но плохое здоровье и зрение помешали ему стать офицером. Вместо этого он изучал земледелие и и разводил цыплят. Его поглотила другая романтическая мечта. Он вернулся на родину. В свое свободное время гулял по любимым Альпам, зачастую с матерью, или изучал астрологию с генеалогией, попутно делая заметки в дневнике о каждой детали в своей жизни. «Мысли и тревоги всё никак не покидают мою голову», - жалуется он.
К двадцати годам Гиммлер постоянно ругал себя за несоответствие социальным и сексуальным нормам. «Я вечно лепечу», - писал он, а когда дело касалось секса: «Я не даю себе и слова проронить». К 1920-ым годам он вступил в мюнхенское мужское общество Туле, где обсуждались истоки арийского превосходства и еврейская угроза. Его также приняли в мюнхенское ультраправое крыло парламентариев. «Как же хорошо снова надеть форму», - отмечал он. Национал-социалисты (нацисты) начинали переговариваться о нём: «Генрих всё исправит». Ему не было равных в организационных навыках и внимании к деталям. Он также показал, что может предугадывать пожелания Гитлера. Как выяснил Гиммлер, очень полезно быть «хитрым, как лис».
В 1928 году он женился на Маргарет Боден, медсестре, старше него на семь лет. У них родилась дочь Гудрун. Гиммлер преуспевал и в профессиональной сфере: в 1929 году его назначили главой СС (тогда они занимались лишь охраной Гитлера). К 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Гиммлер превратил СС в элитное подразделение. Одной из его задач стало управление концентрационными лагерями.
Гитлер предложил идею концентрационных лагерей, в которых можно было бы собирать и подавлять оппозиционеров. В качестве примера он ориентировался на концентрационные лагеря британцев времен южноафриканской войны 1899-1902 годов. За стиль нацистских лагерей отвечал Гиммлер; он лично выбрал место для прототипа в Дахау и его коменданта - Теодора Эйке. Впоследствии Эйке стал командиром подразделения «Мертвая голова» - так называли отряды охраны концентрационных лагерей; его члены носили на фуражках значок с черепом и костями, показывая свое родство со смертью. Гиммлер приказал Эйке разработать план по сокрушению всех «врагов государства».
Именно этим Эйке и занялся в Дахау: он создал школу СС, ученики звали его «Папа Эйке», он «закалял» их перед тем, как отправить в другие лагеря. Закалка подразумевала, что ученики должны уметь скрывать свою слабость перед врагами и «показывать только оскал» или, другими словами, уметь ненавидеть. Среди первых рекрутов Эйке был и Макс Кёгель, будущий комендант Равенсбрюка. Он пришел в Дахау в поисках работы - он сидел за кражу и только недавно вышел.
Кёгель родился на юге Баварии, в горном городке Фюссен, который знаменит лютнями и готическими замками. Кёгель был сыном пастуха и осиротел в 12 лет. Подростком он пас скот в Альпах, пока не начал искать работу в Мюнхене и не попал в ультраправое «народное движение». В 1932 году вступил в нацистскую партию. «Папа Эйке» быстро нашел применение тридцативосьмилетнему Кёгелю, ведь тот уже был человеком прочнейшей закалки.
В Дахау Кёгель служил и с другими СС-овцами, например, с Рудольфом Хёссом, еще одним рекрутом, будущийм комендантом Освенцима, успевшим послужить в Равенсбрюке. Впоследствии Хёсс с любовью вспоминал свои дни в Дахау, рассказывая о кадровом составе СС, глубоко полюбившем Эйке и навсегда запомнившем его правила, что «навсегда остались с ними в их плоти и крови».
Успех Эйке был так велик, что вскоре по модели Дахау построили еще несколько лагерей. Но в те годы ни Эйке, ни Гиммлер, ни кто-либо еще даже не думали о концентрационном лагере для женщин. Женщин, что боролись с Гитлером, попросту не рассматривали как серьезную угрозу.
Под репрессии Гитлера попали тысячи женщин. Во времена Веймарской республики многие из них почувствовали себя свободными: члены профсоюзов, врачи, преподаватели, журналисты. Зачастую они были коммунистами или женами коммунистов. Их арестовывали, отвратительно с ними обращались, но не отправляли в лагеря по типу Дахау; даже мысли не возникало открыть женское отделение в мужских лагерях. Вместо этого их отправляли в женские тюрьмы или колонии. Режим там был жесткий, но терпимый.
Многих политических узников отвозили в Моринген, трудовой лагерь под Ганновером. 150 женщин спали в незапертых комнатах, а охранники бегали покупать шерсть для вязания по их поручениям. В тюремных помещениях гремели швейные машинки. Стол «знати» стоял отдельно от остальных, за ним сидели старшие члены Рейхстага и жены фабрикантов.
Тем не менее, как выяснил Гиммлер, женщин можно пытать иначе, чем мужчин. Тот простой факт, что мужчин убили, а детей забрали - обычно в нацистские приюты - уже был достаточно мучительным. Цензура же не позволяла попросить помощи.
Барбара Фюрбрингер попыталась предупредить свою сестру из Америки, когда услышала, что ее муж, депутат Рейхстага коммунистических взглядов, был замучен до смерти в Дахау, а их детей нацисты определили в приемную семью:
Дорогая сестра!
К сожалению, дела идут плохо. Мой дорогой муж Теодор внезапно умер в Дахау четыре месяца назад. Наших троих детей поместили в государственный благотворительный дом в Мюнхене. Я нахожусь в женском лагере в Морингене. На моем счету больше не осталось ни пенни.
Цензура не пропустила ее письмо, и ей пришлось его переписать:
Дорогая сестра!
К сожалению, дела идут не так, как хотелось бы. Мой дорогой муж Теодор умер четыре месяца назад. Наши трое детей живут в Мюнхене, на Бреннер Штрассе, 27. Я живу в Морингене, недалеко от Ганновера, на Брайте Штрассе, 32. Я была бы очень признательна, если бы ты выслала мне немного денег.
Гиммлер рассчитывал, что если сломление мужчин будет достаточно устрашающим, то все остальные будут вынуждены уступить. Метод во многом оправдал себя, как заметила Лина Хаг, арестованная через несколько недель после своего мужа и помещенная в другую тюрьму: «Разве никто не видел, к чему все идет? Разве никто не видел правды за бесстыдной демагогией статей Геббельса? Я видела это даже сквозь толстые стены тюрьмы, в то время как все больше и больше людей на свободе подчинялись их требованиям».
К 1936 году политическая оппозиция была полностью уничтожена, а гуманитарные подразделения немецких церквей стали поддерживать режим. Немецкий Красный Крест примкнул к стороне нацистов; на всех встречах знамя Красного Креста стало соседствовать со свастикой, а блюститель женевских конвенций, Международный комитет Красного Креста, инспектировал лагери Гиммлера – или, по крайней мере, образцовые блоки – и давал зеленый свет. Западные страны восприняли существование концлагерей и тюрем как внутреннее дело Германии, посчитав это не своим делом. В середине 1930-х годов большинство западных лидеров все еще верили, что величайшая угроза миру исходит от коммунизма, а не нацистской Германии.
Несмотря на отсутствие значимой оппозиции как внутри страны, так и за рубежом, на начальном этапе своего правления фюрер внимательно следил за общественным мнением. В речи, произнесенной в тренировочном лагере СС, он отметил: «Я всегда знаю, что я никогда не должен делать ни единого шага, который мог бы повернуть вспять. Всегда нужно ощущать ситуацию и спрашивать себя: „От чего я могу отказаться в настоящий момент, и от чего не могу?“»
Даже борьба против немецких евреев поначалу продвигалась намного медленнее, чем хотели многие члены партии. В первые годы Гитлер издал законы, препятствующие трудоустройству и публичной жизни евреев, подстегивая ненависть и гонения, но он посчитал, что перед тем как делать последующие шаги, должно пройти некоторое время. Гиммлер тоже умел чувствовать ситуацию.
В ноябре 1936 года рейхсфюреру СС, который был не только главой СС, но и начальником полиции, пришлось иметь дело с потрясением на международной арене, зародившимся в сообществе немецких коммунисток. Его причина сошла с парохода в Гамбурге прямиком в руки гестапо. Она была на восьмом месяце беременности. Ее звали Ольга Бенарио. Длинноногая девушка из Мюнхена, сбежавшая из дома и ставшая коммунисткой, теперь была 35-ти летней женщиной, находившейся на пороге всеобщей известности среди коммунистов мира.
После обучения в Москве в начале 1930-х годов, Ольгу приняли в Коминтерн, и в 1935 году Сталин отправил ее в Бразилию, чтобы помочь скоординировать переворот против президента Жетулиу Варгаса. Операцией руководил легендарный лидер бразильских повстанцев Луис Карлос Престес. Мятеж организовывался с целью совершить коммунистическую революцию в самой большой стране Южной Америки, тем самым предоставляя Сталину плацдарм в западном полушарии. Однако с помощью полученной от британской разведки информации план был раскрыт, Ольгу арестовали вместе с другой заговорщицей, Элизой Эверт, и отправили Гитлеру в качестве «подарка».
Из гамбургских доков Ольгу переправили в берлинскую тюрьму Барминштрассе, где четыре недели спустя она родила девочку, Аниту. Коммунисты всего мира запустили кампанию с целью освободить их. Дело привлекло широкое внимание, во многом благодаря тому, что отцом ребенка был небезызвестный Карлос Престес, лидер неудавшегося переворота; они влюбились в друг друга и сыграли свадьбу в Бразилии. Смелость Ольги и ее мрачноватая, но утонченная красота добавляли истории остроты.
Столь неприятная история была особенно нежелательна для огласки в год проведения Олимпийских игр в Берлине, когда немало было сделано для обеления образа страны. (Например, до начала Олимпиады была произведена облава на берлинских цыган. С целью убрать их с глаз общественности, их согнали в огромный лагерь, построенный на болоте в берлинском пригороде, Марцане). Начальники гестапо предприняли попытку разрядить обстановку предложением освободить ребенка, передав его в руки матери Ольги, еврейки Евгении Бенарио, которая в то время проживала в Мюнхене, но Евгения не захотела принять ребенка: она давным-давно отреклась от своей дочери-коммунистки и сделала то же самое с внучкой. Затем Гиммлер дал разрешение матери Престеса, Леокадии, забрать Аниту, и в ноябре 1937 года бразильская бабушка забрала ребенка из тюрьмы Барминштрассе. Ольга, лишенная малыша, осталась в камере одна.
В письме к Леокадии она объяснила, что у нее не было времени подготовиться к разлуке:
«Прости, что вещи Аниты в таком состоянии. Ты получила ее распорядок дня и таблицу с весом? Я, как могла, старалась составить таблицу. Ее внутренние органы в порядке? А кости - ее ножки? Возможно, она пострадала из-за чрезвычайных обстоятельств моей беременности и ее первого года жизни»
К 1936 году число женщин в немецких тюрьмах начало расти. Несмотря на страх, немки продолжали действовать подпольно, многие вдохновились началом гражданской войны в Испании. Среди отправленных в женский «лагерь» Моринген в середине 1930-х было больше коммунисток и бывших участниц Рейхстага, а также женщин, действующих в маленьких группах или в одиночку вроде художницы-инвалида Герды Лиссак, создававшей антинацистские листовки. Илсе Гостински, молодая еврейка, печатавшая на машинке статьи, критикующие фюрера, была арестована по ошибке. Гестапо разыскивало ее сестру-близнеца Елсе, но та была в Осло, организовала пути для эвакуации еврейских детей, поэтому они забрали Илсе вместо нее.
В 1936 году 500 немецких домохозяек с Библиями и в аккуратных белых головных платках прибыли в Моринген. Эти женщины, свидетели Иеговы, протестовали, когда их мужей призвали в армию. Они заявляли, что Гитлер - антихрист, что Бог - единственный правитель на Земле, не фюрер. Их мужей и других мужчин свидетелей Иеговы отправили в новый лагерь Гитлера под названием Бухенвальд, где им полагалось по 25 ударов кожаным кнутом. Но Гиммлер знал, что даже его эсэсовцам не достает смелости пороть немецких домохозяек, поэтому в Морингене начальник тюрьмы, любезный хромой солдат в отставке, просто забрал у свидетелей Иеговы Библии.
В 1937 году принятие закона против Rassenschande - буквально, «осквернения расы» - запрещающего отношения между евреями и не-евреями, повлек дальнейший приток евреек в Моринген. Позже, во второй половине 1937 года, женщины, заключенные в лагере, заметили внезапный рост числа бродяг, привезенных уже «хромающими; некоторые с костылями, многие кашляют кровью». В 1938 прибыло множество проституток.
Эльза Круг работала как обычно, когда группа дюссельдорфских полицейских, прибыв по адресу Корнелиусштрассе, 10, начала с криками ломиться в дверь. Было 2 часа ночи, 30 июля 1938 года. Полицейские рейды стали обычным делом, и у Эльзе не было причин для паники, хотя в последнее время они стали проходить чаще. Проституция, согласно законам нацистской Германии, была законна, но у полиции было много предлогов к действию: возможно, одна из женщин не прошла тест на сифилис, или офицеру требовалась наводка на очередную коммунистическую ячейку в доках Дюссельдорфа.
Несколько дюссельдорфских офицеров знали этих женщин лично. Эльза Круг всегда пользовалась спросом либо из-за предоставляемых ею особых услуг - она занималась садомазохизмом - либо из-за сплетен, а она всегда держала ухо востро. Эльза была известна и на улицах; она по возможности брала девушек под крыло, особенно если беспризорница только приехала в город, ведь Эльза оказалась на улицах Дюссельдорфа в том же положении десять лет назад - без работы, вдали от дома и без гроша за душой.
Однако вскоре оказалось, что рейд 30 июля был особенным. Напуганные клиенты схватили, что могли, и полуголыми выбежали на улицу. Той же ночью похожие рейды прошли и неподалеку от места, где работала Агнес Петри. Мужа Агнес, местного сутенера, тоже схватили. Прочесав квартал, полицейские задержали в общем 24 проститутки, и к шести утра они все сидели за решеткой, без информации об освобождении.
Отношение к ним в полицейском участке тоже было другим. Дежурный - сержант Пайне - знал, что большинство проституток не раз ночевало в местных камерах. Вынув большой темный учетный журнал, он записывал их обычным образом, помечая имена, адреса и личные вещи. Однако в колонке под названием «причина ареста» Пайнейн старательно, напротив каждого имени, писал «Asoziale», «асоциальный тип», - слово, которого он раньше не использовал. А в конце колонки, тоже впервые, появилась красная надпись - «Транспортировка».
В 1938 году похожие рейды прошли по всей Германии, поскольку нацистские чистки бедных слоев населения перешли на новую стадию. Правительство запустило программу Aktion Arbeitsscheu Reich (Движение против тунеядцев), нацеленную против тех, кто считался маргиналами. Это движение не было замечено остальным миром, широкой огласки оно не получило и в Германии, но более 20 тысяч так называемых «асоциалов» - «бродяг, проституток, тунеядцев, попрошаек и воров» - было поймано и отправлено в концентрационные лагеря.
До начала Второй мировой войны оставался еще год, но война Германии с собственными нежелательными элементами уже началась. Фюрер заявил, что при подготовке к войне страна должна оставаться «чистой и сильной», поэтому «бесполезные рты» должны быть закрыты. С приходом Гитлера к власти началась массовая стерилизация психически больных и умственно отсталых. В 1936 году цыгане были помещены в резервации рядом с крупными городами. В 1937 году тысячи «закоренелых преступников» были без суда отправлены в концентрационные лагеря. Гитлер одобрял подобные меры, но зачинщиком преследований был начальник полиции и глава СС Генрих Гиммлер, который также призывал отправить «асоциалов» в концентрационные лагеря в 1938 году.
Выбранное время имело значение. Задолго до 1937 года лагеря, изначально созданные, чтобы избавиться от политической оппозиции, начали пустеть. Коммунисты, социальные демократы и другие, арестованные в первые года правления Гиммлера, в основном были разбиты и большинство из них вернулись домой сломленными. Гиммлер, выступавший против столь массового освобождения, видел, что его ведомство находится в опасности, и начал искать новые применения для лагерей.
До этого никто на полном серьезе не предлагал использовать концлагеря не только для политической оппозиции, и, наполнив их преступниками и отбросами общества, Гиммлер мог возродить свою карательную империю. Он считал себя не просто начальником полиции, его интерес к науке - ко всем видам экспериментов, которые могут помочь создать идеальную арийскую расу - всегда был его главной целью. Собирая «дегенератов» внутри своих лагерей, он обеспечил себе центральную роль в самом амбициозном эксперименте Фюрера, направленном на очищение немецкого генофонда. Кроме того, новые заключенные должны были стать готовой рабочей силой для восстановления Рейха.
Характер и цель концентрационных лагерей теперь изменились бы. Параллельно с уменьшением числа немецких политических заключенных, на их месте оказались бы социальные отщепенцы. Среди арестованных - проституток, мелких преступников, бедняков - сначала было столько же женщин, сколько и мужчин.
Теперь создавалось новое поколение специально построенных концентрационных лагерей. И поскольку Моринген и другие женские тюрьмы уже тогда были переполнены и к тому же требовали затрат, Гиммлер предложил построить концентрационный лагерь для женщин. В 1938 году он созвал своих советников, чтобы обсудить возможное местоположение. Вероятно, друг Гиммлера группенфюрер Освальд Поль предложил построить новый лагерь в Мекленбургском озерном районе, рядом с деревней Равенсбрюк. Поль знал эту местность, потому что у него там был загородный дом.
Рудольф Хесс позже утверждал, будто предупреждал Гиммлера, что места будет недостаточно: количество женщин должно было увеличиться, особенно после начала войны. Другие отмечали, что земля была болотистой и постройка лагеря затянулась бы. Гиммлер отмел все возражения. Всего в 80 км от Берлина, местоположение было удобным для проверок, и он часто ездил туда в гости к Полю или к своему другу детства, известному хирургу и эсэсовцу Карлу Гебхардту, который заведовал медицинской клиникой Хохенлихен всего в 8 км от лагеря.
Гиммлер приказал как можно скорее перевести заключенных-мужчин из берлинского концентрационного лагеря Заксенхаузен на строительство Равенсбрюка. В это же время оставшиеся заключенные из мужского концентрационного лагеря в Лихтенбурге рядом с Торгау, который уже был полупустой, должны были быть переведены в лагерь Бухенвальд, открытый в июле 1937 года. Женщины, определенные в новый женский лагерь, во время постройки Равенсбрюка должны были содержаться в Лихтенбурге.
Находясь внутри зарешечённого вагона, Лина Хааг понятия не имела, куда направляется. После четырех лет в тюремной камере ей и многим другим сказали, что их «переправляют». Каждые несколько часов поезд останавливался на какой-нибудь станции, но их имена - Франкфурт, Штутгарт, Мангейм - не говорили ей ничего. Лина глядела на «обычных людей» на платформах - она годами не видела такой картины - а обычные люди глядели на «эти бледные фигуры с запавшими глазами и спутанными волосами». Ночью женщин снимали с поезда и передавали местным тюрьмам. Женщины-охранники вводили Лину в ужас: «Было невозможно себе представить, что перед лицом всех этих страданий они могли сплетничать и смеяться в коридорах. Большинство из них были добродетельными, но это был особый род благочестия. Казалось, они прятались за Богом, противясь своей собственной низости».
Заключённые лагеря Равенсбрюк в бараке
Странные пересечения истории: первыми из советских женщин, привезённых в Равенсбрюк, были сражавшиеся за Крым.
KZ Ravensbrück — концентрационный лагерь Третьего рейха на северо-востоке Германии в 90 км к северу от Берлина — начали строить заключённые из другого знаменитого нацистского концлагеря Заксенхаузен: заключенные мужчины всех стран Европы сооружали застенки для женщин Европы.
Нацисты были немецкими, потому рациональными: заключенные женщины — более 130 тысяч человек за всё время с мая 1939 до конца апреля 1945 года — использовались как рабыни концернами «Сименс» и «Хенкель», процветающими, кстати, до сих пор.
Немки, «позорящие нацию» (преступницы, проститутки, свидетельницы Иеговы), цыганки с детьми, польки, австрийки, чешки (в том числе 182 из ликвидированной чешской деревни Лидице), женщины из Нидерландов, Польши и Югославии, француженки и, разумеется, еврейки. Последних потом стало меньше — поступил приказ из РСХА сделать лагерь «свободным от евреев» и их отправили на уничтожение в Освенцим.
«В феврале 1943 года в Равенсбрюк привезли 536 советских военнопленных: женщин-врачей, медицинских сестёр и связисток, участвовавших в боях за Крым», сообщает нам справочное издание. Советских посадили в лагерь внутри лагеря, отделив от остальных. Женщины из СССР отказались носить «винкель» — эмблему с пометкой «R». Тогда им велели носить знак «SU» — Советский Союз — на красном фоне.
За рвом и бетонной стеной, опутанной колючей проволокой, в полосатых платьях и на деревянных колодках в качестве обуви, женщины нещадно эксплуатировались, ели брюкву и картофельную шелуху на воде, подвергались медицинским экспериментам врачей СС, были унижены и растоптаны — но особый ужас этому аду придавало присутствие там детей: они доставлялись туда вместе с матерями, гибли там и даже рождались!
«Подъём в лагере происходил в четыре часа утра. Заключённые, получив по ½ кружки холодного кофе без хлеба, выстраивались на улице для переклички. Поверка длилась 2−3 часа; в дождливые дни весной и осенью, а также в морозные дни зимой поверки умышленно удлинялись. После этого заключённые отправлялись на работу, которая длилась 12−14 часов.
В дневную смену заключённым предоставлялся 30-минутный перерыв для приёма „пищи“. Им выдавали по пол-литра воды с брюквой или картофельными очистками. В ночную смену перерыва не было, пищу выдавали только после возвращения с работы.
После дневной смены узники выстраивались на вечернюю поверку, которая длилась более двух часов, затем получали кофе и 200 гр. хлеба».
«Всего с 1939 по 1945 год в лагере Равенсбрюк было зарегистрировано в качестве заключённых 132 000 женщин и детей, 20 000 мужчин и 1 000 девушек „лагеря охраны прав молодёжи Уккермарк“. В Равенсбрюке содержались узники более 40 национальностей». В апреле 45-го Международному, шведскому и датскому «Красному Кресту» удалось доброе дело — около 7500 женщин вывезли в Швейцарию, Данию и Швецию.
Фашисты разными способами погубили в Равенсбрюке до 92 тысяч человек. При прямых казнях было замечено, что выстрелы в затылок — это слишком медленно и утомительно для палачей. Начали использовать газовые камеры.
«150 женщин одновременно загоняли в газовую камеру. Гауптсгарфюрер Молл приказал женщинам раздеться, ведь их нужно было избавить от вшей. Затем женщин увели в газовую камеру и заперли двери. Заключённый-мужчина забирался на крышу и бросал газовый баллончик в камеру через трап, который сразу же закрывал. Я слышал стоны и хныканья внутри. После двух-трёх минут всё замолкало. Я не могу сказать, были женщины мертвы или без сознания, поскольку не присутствовал при уборке камеры», — вспоминал потом помощник коменданта Шварцгубер.
А 30 апреля наконец пришла свобода — солдаты 2-го Белорусского фронта освободили тех, кому повезло дождаться…
Незадолго до смерти безымянная австрийская узница сочинила эти строки:
Какие бы нити не сплетала наша судьба/ мы должны держать голову высоко и быть спокойными/ ведь ничто не может сломить нас, пока мы храним верность самим себе.. так долго, как можем/ мы держим спину прямой и терпим боль/ неизменно ожидая жизнь/ ту жизнь, что ждет нас по ту сторону бараков.
Эти слова, написанные в легере Равенсбрюк, предназначались для утешения несчастных узниц этого концентрационного лагеря.
Равенсбрюк был единственным нацистским лагерем, созданным исключительно для женщин. Приказ о строительстве был отдан в ноябре 1938 года, а уже в апреле 1939 года оно было завершено. Для лагеря было выбрано место к северу от Берлина, в красивой лесистой местности близ городка Равенсбрюк. В мае 1939 года сюда прибыла первая тысяча женщин из закрытого лагеря Лихтенберг. Со временем количество заключенных росло, в Равенсбрюк переводили узников из других лагерей и гетто, подлежащих закрытию. В период с 1939 по 1945 гг. через лагерь прошли около 132 тысяч женщин из более чем 20 стран. Многие из них были заключены в лагерь вместе с маленькими детьми. В 1941 году список заключенных легеря Равенсбрюк пополнился несколькими тысячами мужчин - их разместили в маленьком изолированном подлагере, возведенном на границе главного лагеря. В конце апреля 1945 года Красная Армия достигла лагеря Равенсбрюк, но к этому времени нацисты успели уничтожить практически все лагерные записи и документы.
Узницы лагеря Равенсбрюк
Основным фактором, решаюшим вопрос отправки заключенных в Равесбрюк, была их половая принадлежность. В первые месяцы существования, среди узниц лагеря преобладали многочисленные польки и немки. По мере развития лагеря, среди заключенных появлялись еврейки и цыганки из разных уголков Европы, а также огромное количество политических заключенных из Польши, Германии, Австрии и СССР.
Не только заключенные, но и персонал лагеря Равенсбрюк состоял из женщин. Равенсбрюк служил тренировочным лагерем для охранниц СС. С этим лагерем связаны судьбы многих печально известных и безжалостных охранниц из женских частей СС.
Повседневная жизнь в лагере Равенсбрюк
Как и в подавляющем большинстве других крупных нацистских лагерей, повседневная жизнь в лагере Равенсбрюк была жестока и сурова. Нескончаемый поток новых заключенных довел до невыносимого уровня и без того плохие питание и жилье. Равенсбрюк был трудовым лагерем, считалось, что все узники достаточно здоровы для ежедневной двенадцатичасовой рабочей смены на большом заводе компании Сименс. Во время регулярных осмотров исключали непригодных для изнурительной работы женщин. В лагере проводились медицинские эксперименты: многие заключенные умерли во время операций, а выжившие "счастливицы" остались со шрамами и увечьями. После войны бывшие заключенные давали свидетельские показания против медиков, проводивших эксперименты. Кроме того, Равенсбрюк служил основным поставщиком женщин для борделей, созданных к концу войны во многих крупных нацистских лагерях. Зачастую женщины добровольно соглашались на подобную роль, в надежде избавиться от тяжелых работ и, возможно, получить лучший продуктовый паек. На деле, большинство из них быстро погибало из-за сексуального насилия и неконтролируемого распространения венерических болезней.
Несмотря на тяжелые условия жизни, десятки тысяч интернированных в Равенсбрюк женщин смогли создать тайные сети поддержки национального и политического характера. Узницы также состояли в тайных религиозных организациях, участвовали в актах саботажа на заводах, ухаживали за больными товарищами и принимали участие в различных культурных мероприятиях. В первые месяцы существования лагеря, когда количество заключенных еще не было столь велико, эсэсовцы установили строгий контроль над повседневной жизнью заключенных. Даже в свободное от работы время встречи с другими заключенными были практически невозможны. И все же иногда кое-кому удавалось ускользнуть от надзора, и тогда, сильно рискуя, узники читали вслух стихи, говорили о политике или пели.
С началом войны снабжение продовольствием, да и условия жизни в лагере значительно ухудшились, но, в то же время, ослаб контроль СС, отслеживать перемещение заключенных стало сложнее, а наказания за небольшие проступки смягчились. Присутствие в лагере многочисленных заключенных, говорящих по-немецки, также способствовало развитию культурной жизни лагеря, ведь охранники обращались с ними более мягко.
Среди обитателей лагеря Равенсбрюк было много артистов и интеллектуалов: выделялись группы польских интеллигентов, высланных в лагерь после оккупации, и студентов из Чехии. Как правило, творческая активность заключенных начиналась уже во время недельного карантинного заключения вновь прибывших в бараках. Сочиненные стихи запоминались и записывались на клочках бумаги, иногда заключенным даже удавалось составить сборники стихов, песен и рисунков. Кроме этого, в лагере Равенсбрюк были распространены разнообразные виды музицирования.
Принудительная музыка
В лагере Равенсбрюк, так же, как в Дахау и некоторых других лагерях, нацисты использовали громкоговорители, чтобы дополнительно мучить заключенных. По воскресеньям во второй половине дня, когда у заключенных было свободное время, лагерная охрана транслировала музыкальные программы на максимальной громкости. Для большинства заключенных это вещание было особой изощренной формой пытки. Но все же, в подобной ситуации были и свои плюсы: громкая музыка помогала заглушить разговоры, ведущиеся шепотом. Некоторые любители музыки находили в радиотрансляциях приятные минуты отдохновения от лагерных ужасов:
Мы страдали от многочисленных армейских маршей и военных песен гитлеровских солдат, но иногда удавалось услышать Шуберта и Моцарта.
Кроме этих принудительных радиотрансляций, заключенные вынуждены были также петь строем немецкие песни. Поскольку большинство узниц не понимали немецкого языка, то эти марши были не только лингвистически сложны, но также утомительны и унизительны. Схранились также упоминания о некоторых талантливых музыкантах и певцах, которые вынуждены были участвовать в частных концертах эсэсовцев.
Добровольная культурная деятельность
Многочисленные стихотворения, написанные узницами лагеря Равенсбрюк для легкого запоминания были положены на музыку. Это также расширяло круг людей, включенных в жизнь лагерной общины. Во многих бараках был собственный песенный репертуар, включавший разнообразную музыку, от детских песен до политических гимнов и опер.
К концу войны отношение СС к музыке смягчилось. С 1944 года пение перестало быть запрещенным, в лагере даже разрешили создать хор. В том же году появились интернациональные организации солидарности, основанные женщинами-заключенными. Эти группы заключенных вели все более активную жизнь, организовывали занятия по политическому образованию и культурные мероприятия. А поскольку языковые различия среди заключенных усложняли проведение лекций и дискуссий, для обмена информацией и идеями часто использовался язык песни и танца.
Русские
Многочисленные русские женщины, интернированные в лагерь Равенсбрюк, были политическими заключенными, активными участницами подпольного сопротивления. Среди них было несколько артисток и певиц, и иногда по воскресеньям, собравшись вместе в бараке и выставив охрану, они садились в кружок и
начинали петь. Потом одна из них подскакивала, к ней присоединялась вторая, затем еще одна, и спустя некоторое время весь барак начинал двигаться в заразительном ритме, топая, хлопая, крича, темп становился все быстрее и быстрее, и, в конце концов, вынуждал каждую присоединиться к танцу.
Кроме активных коммунисток, среди заключенных лагеря Равенсбрюк были и православные русские женщины, они продолжали исповедовать свою религию, несмотря на жесткие запреты. Бывшая узница лагеря Лизавета Тумсер-Вейл вспоминает Рождество 1944 года, когда посреди ночи три русские женщины пришли в ее барак со свечами, облаченные в молитвенные платки, сделанные из мешков из-под картофеля (если бы заключенных поймали, то за любой из этих проступков наказанием была бы смертная казнь). Переходя из барака в барак, они пели русские народные песни и рождественские гимны.
Чехи
Общину чешских заключенных состовляли не только идейные коммунистки и социалистки, но и профессиональные артисты и музыканты. Несмотря на тяжелую ежедневную работу на заводах, эти женщины создали небольшую музыкальную группу в своем бараке. По вечерам и воскресеньям они проводили репетициии, также они составили тщательно подобранные и оформленные сборники песен. Особой популярностью у заключенных пользовались песни прогрессивного "левого" пражского "Освобожденного театра" и антифашистские песни Иржи Восковца и Яна Верича; также молодые заключенные любили напевать джазовые мелодии Ярослава Ежека. К концу 1942 года чешские заключенные создали певческую группу, которая нелегально выступала в разных бараках. Иногда, в отсутствии охранников, они пели и на центральной площади лагеря, порой эти выступления сопровождались танцами пражской танцовщицы Нины Жирсковой.
Это продолжалось до декабря 1944 года, когда СС разрешило узницам создать небольшую музыкальную группу. Все имущество заключенных отбиралось на входе в лагерь, и у них не было ни одного музыкального инструмента. В 1944 году впервые эсэсовцы позволили заключенным принести в барак конфискованные вещи и инструменты. Заключенные специально продолжали играть на непрофессиональном уровне, опасаясь, что их услышит охрана и заставит играть на вечеринках и в борделях. Эта музыка предназначалась для ушей других заключенных, и из чувства солидарности музыканты разучили не только русские и немецкие, но и польские, норвежские и югославские песни.
Другие музыкальные мероприятия
Чешские музыканты создали несколько "межнациональных" представлений, в которых узницы из разных бараков исполняли песни на своих родных языках. Хотя такие шоу были запрещены и проходили тайно, в лагере они были необыкновенно популярны. В истории лагеря существовали и другие певческие группы и хоры, а также бесчисленное множество отдельных заключенных, сочинявших и певших в бараках, на заводах и полях Равенсбрюка. Некоторые песни сохранились благодаря памяти выживших и тем небольшим сборникам стихов и музыки, которые были составлены в лагере.
Список литературы
Fackler, G., 2000. "Des Lagers Stimme"– Musik im KZ. Alltag und Häftlingskultur in den Konzentrationslagern 1933 bis 1936 , Bremen: Temmen.
Kuna, M., 1993. Musik an der Grenze des Lebens: Musikerinnen und Musiker aus Böhmischen Ländern in Nationalsozialistischen Konzentrationslagern und Gefängnissen , Frankfurt/M.: Zweitausendeins.
Knapp, G., 2003. Frauenstimmen: Musikerinnen erinnern an Ravensbrueck , Berlin: Metropol-Verlag.
Minhoff, S., 1994. "Ein Symbol der menschlichen Würde": Kunst und Kultur im KZ Ravensbrück. In C. Füllberg-Stolberg et al., eds. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen Ravensbrück . Bremen: Edition Temmen, pp. 207-?
Silverman, J., 2002. The Undying Flame: Ballads and Songs of the Holocaust , Syracuse University Press.
Stompor, S., 2001. Judisches Musik- und Theaterleben unter dem NS-Staat , Hannover: Europaisches Zentrum fur Judische Musik.
1998. Zeugen Jehovas: Vergessene Opfer des Nationalsozialismus. , Vienna.